Виктор Потанин родился в 1937 году в селе Утятском Курганской области. Работает в Кургане в областной молодежной газете «Молодой ленинец», учится в Литературном институте имени А. М. Горького.Рассказы Виктора Потанина печатались в журнале «Урал», в газетах «Литературная Россия» и «Советская Россия», передавались по Всесоюзному радио.«Подари мне сизаря» — вторая книга молодого литератора. Герои ее — люди обыкновенной судьбы. Все они живут и работают в селе. Их волнуют вопросы высокой нравственности и роднит душевная чистота. Автор, как бы словами А. П. Чехова, говорит, что все на земле должно быть красиво: человек и его дела.
Беда грянула ночью. У моего соседа Павла Фомича спилили семь яблонь и выдрали с корнем все черенки слив. У беды, говорят, две половинки. Одну половинку я всю от Фомича выслушал, другая на моих глазах прошла. Какая похуже — не знаю.
Яблони вовсю цвели. Цвету набрали первый год. По всему саду шло от них белое и розовое сиянье. К утру сиянье погасло. На мертвых яблонях свернулся цвет, над ним похоронно гудели пчелы. Черенки слив из бурых сделались синими, при солнце почернели. Там, где были их корни, зияли рваные глубокие лунки, в них натекла роса, в росе плавали кусочки солнца. Утро явилось теплое, белое. Оно точно не знало об этой смерти, играло длинными лучами, которые не грели, а словно ласкали. Пришли первые дни лета.
Павел Фомич тоже ничего не знал. Каждую ночь он жил на выпасах, на лугу. Коровы паслись на лугу до утра, утром его сменял напарник Васька Покидов. Травы родились густы, напились от первых дождей, сразу пошли в рост, — и коровы наедались быстро, ложились тут же, плотно упирались в траву сытым брюхом, хрустели жвачкой, дремали. Павел Фомич собирал дымокур, раскуривал папироску, зажмуривал глаза — думал о жизни. О жизни всегда сожалел. Крутил ее так и эдак, в прошлое забирался, но все дни являлись пустыми, унылыми, походили один на другой, как левое ухо на правое, и много всплывало обид. Жил бобылем. А слава всегда худая у бобыля. Может, больной, может, в душе что неладно, может, и богу молится. Правда, Павел Фомич был весь на виду, но ни одна баба не хотела войти в его дом. И Павел Фомич закружился в этом страшном колесе: он среди людей жить хочет, а те от него, потому день ото дня холодел. Только ночами, перед рассветом снилось ему, что сошло чудо — люди оценили его заслуги, признали, и вот на каком-то собрании все слушают его речь, а он говорит все хорошее, рассказывает о себе, ему хлопают в ладоши, жмет руку сам председатель колхоза Прохор Михайлович, целует в щеку. Просыпался от стука. Вздымал занавеску, в глаза упиралась тыква с белыми пустыми глазами, а далеко по улице замирал топот и пикала, как котенок, гармошка. Он смотрел в те пустые глаза, на спине вспархивала гусиная кожа, и кричал по-страшному тыкве: «Я вам покажу». И до утра лежал, не спал.
Наступало утро, ночь опять забывалась. Выходил в ограду и здесь, среди травы, среди разноцветных веселых куриц, надышавшись чистого, легкого воздуха, опять верил, что случится чудо — люди его оценят. Но дни бежали, чуда не случалось. Тогда Павел Фомич решил не ждать, а всеми силами приближать это чудо. Оттого, что сильно старался, сам стал чудить: сочинял всякие машины из дерева, разводил окуней в мелком прудике, приручал живых лис, скрещивал курицу с индюком, учил ежей танцевать, наблюдал из бинокля луну. Он был убежден, что самый умный в деревне, что сама судьба завещала ему удивлять и учить людей, а им — поклоняться его уму. И не проходило дня, чтоб он не удивлял, не поучал других. Но чем сильней старался выделиться, тем меньше вокруг оставалось людей. Пошло по деревне: возмечтал о чем-то человек, возгордился собой, глаза заблестели, а ему: «Куда поехал, Павел Фомич?..» Не женится долго парень — «Ты што, как Павел Фомич сдумал жить?..»
Он еле крепился. Но по улицам ходил прямой, важный, гордо вскинув голову, а шея вбок зависала, потому что нутром слышал — в спину глядят. Еще потому гордо шел, что думал — поди, уж не считают за человека, а он, мол, все ж человек, да еще какой! Высокий, костлявый, с изломанной набок шеей, он стал для всех чудной и чужой. Надоест старику завалинку давить, к Павлу Фомичу подходит:
— Павел Фомич, тормозни-ко. Окуньков у те нету продажных? Нету — вон че. А в прудике разве не родились? Не родились — вон че…
Мужик помоложе встретится, норовит за руку подержаться, у самого зубы наголе:
— Все бегаем, Павел Фомич? Да-а… А у тебя, говорят, курица красно яичко снесла?.. Не кладется. Тогда индюка заколи! Не топчет дак…
А ребятишки нападали гурьбой, поодиночке боялись. Они караулили его в конце улицы, брали в веселый плен, он отбивался, царапался, но уставал, — и угодливо схохатывал, суетливо расчесывал волосы, ресницы влажнели, пальцы у рук растопыривались, за них хватались справа и слева, тащили в дикий хоровод, тело моталось, не распоряжалось собой, он стискивал зубы, а на лице блуждала улыбка, но все уже пели:
И всем казалось, что он поет с ними тоже, и хоровод не кончался.
