Я пошел в заставленную старой пыльной мебелью гостиную, которой мало пользовались. Здесь всегда стояла полутьма, как в часовне. Я ни разу не видел в гостиной солнечного лучика. Но сейчас комната была залита солнцем, и на обшитых деревянными панелями стенах я заметил репродукции картин на религиозные темы и безделушки. Полы покрывали потертые ковры. Все это словно переносило комнату в ту эпоху, которая ушла вместе с воспоминаниями о времени и людьми, жившими в ней. Мой гость стоял у окна. Солнечные лучи били мне в глаза, я не мог разглядеть его лица – тем более что в комнате плавали облака пыли, и я плавал в них, как рыба в аквариуме. Чтобы впустить больше света, незнакомец еще шире раздвинул шторы. С них посыпалась пыль, собравшаяся здесь за столетие.
– Ты?!
– Я. – Ринальдо Кантебиле ухмыльнулся. – А ты думал, я мотаю срок?
– Да. И очень на это рассчитывал. Как ты меня нашел и что тебе нужно?
– Злишься на меня? Понимаю. Мне не стоило устраивать те спектакли. Я приехал помириться с тобой и оказать тебе услугу.
– Помириться? Ты окажешь мне услугу, если уберешься отсюда. Это будет лучше всего.
– Честное слово, я приехал с хорошими вестями. Знаешь, когда умерла моя бабка – я был тогда совсем мальчонкой, – ее гроб, весь в цветах, выставили в морге, очень похожем на эту комнату. Не предполагал, что когда-нибудь опять увижу такое мрачное помещение. Только посмотри на эти веники с Пальмового воскресенья пятидесятилетней давности. На лестнице вонища, а ты ведь всегда был чистюлей. Но, видать, тут тебе понравилось. И выглядишь неплохо. Похоже, беготня по корту забирала слишком много сил. Ты тут один?
– Нет, со мной Ренатин сынишка.
– Сынишка? А сама она где? Сбежала, факт. Она не из тех, кто смог бы жить в таком паршивом пансионе. Окрутила кого-то, а тебя оставила за сиделку. Няня Чарли. Животики надорвешь. А траурная повязка на рукаве – это еще зачем?
– Здесь я во вдовцах хожу.
– Значит, мошенничаешь? Это мне нравится.
– Не мог придумать ничего поумнее.
– Не боись, не выдам. Это здорово, только не пойму, как ты попадаешь в такие переплеты. Сверхобразованный, высокопоставленный, водишь дружбу с поэтами, сам пописываешь. Вдовец, и в такой дыре – это хохма дня на два. А ты тут два месяца торчишь. Странно. Ты же любишь порезвиться. Помнишь, как мы с тобой по лесам топали – на шестидесятиэтажной высоте, на страшенном ветру? Я, по правде говоря, думал, ты в штаны наложишь.
– Ты шантажировал меня.
– Ни хрена подобного! Тебе это нравилось. Но я не затем приехал, чтобы байки рассказывать. Я к тебе по серьезному делу. Ты и тот стихоплет, Гумбольдт Флейшер, – вы ведь хорошо вместе работали?
– Когда тебя выпустили?
– Ты что, шутишь? Не сидел я, не сидел, ясно? Эх, не знаешь ты Чикаго. Любая польская девчонка, когда конфирмуется, лучше тебя разбирается, что к чему, хоть у тебя и книги, и премии, и все такое.
– Да, ловкий тебе попался адвокат.
– Уголовное преследование за ношение оружия выходит из моды. Судьи понимают, что ни один разумный человек не выйдет в Чикаго на улицу, не приняв мер предосторожности.
Кантебиле снова ворвался в мою жизнь, ворвался бурным потоком, словно принесенный попутным ветром, который гнал его самолет. Высокий, энергичный, самодовольный, не унывающий ни при какой погоде, не признающий никаких ограничений – рисковый, как говорил я про себя. Крупный нос на бледном лице, темные волосы, живые подвижные глаза, поблескивающие из-под саблевидных бровей. На нем был умопомрачительный шерстяной костюм двойной вязки и с рубчиком. На ногах – саламандровые туфли.
– Прямиком из Парижа, – радостно объявил он. – Ты вот разбираешься в галстуках. Как тебе этот, купленный на улице Риволи? – спросил он, смеясь. Когда Кантебиле смеялся, на его щеках и висках пульсировали голубые жилки. Этот человек знал только два состояния – радость и угрозу.
– Ты от Шатмара узнал, где я?
– Если бы твой Шатмар заманил тебя в свою тележку, он бы тебя на Максвел-стрит по кусочкам продал.
– Шатмар – по-своему хороший мужик. Я иногда плохо о нем отзываюсь, но все же люблю его. А ты ту историю о девушке, страдающей клептоманией, выдумал от начала до конца.
– Да, выдумал, ну и что? Но звучит-то правдоподобно. Нет, не у Шатмара я узнал твой адрес. Гумбольдтова вдова дала его Люси. Моя позвонила той в Белград уточнить кое-какие факты. Она почти кончила диссертацию.
– Упорная она у тебя.
– Ты должен почитать ее работу.
– Ни в жизнь, – отрезал я.
– Почему? – Кантебиле явно обиделся. – Она баба смышленая. Сам бы оттуда чего-нибудь почерпнул.
– Очень может быть.
– Ты что, больше о своем дружке и слышать не хочешь, да?
– Что-то в этом роде.
