— Тише, Рыжик, — рассмеялся неандерталец и быстро чмокнул меня в губы. — Я пришел мириться.
— Мириться? В каком смысле мириться? Слушай, — уже спокойно говорю я, пытаясь игнорировать интимные прикосновения, — если ты думаешь, что наш поцелуй дает тебе право так себя вести, то сильно заблуждаешься. Я просто хотела, чтобы ты подавился своими словами о том, что я не женщина. Поцелуй ничего не значит.
— Врушка, — хмыкнул наглец, но затем принял серьезный вид. — Лада, я тогда наговорил всякой херни Филиппу про тебя, потому что… приревновал и повел себя, как малолетний пиздюк. Я лишь хотел, чтобы он отстал от тебя. А потом эти чертовы Сёмины. И мне совсем башню снесло. Прости. И чтобы ты знала, я считаю тебя самой прекрасной женщиной.
Хочется ущипнуть себя или приложиться затылком о шкафчик, чтобы убедиться в том, что я не сплю. Каждое сказанное слово звучит, как бред.
— И я должна в это поверить? Приревновал? Ты еще скажи, что влюблен в меня. Ну, да, ага. Верю, — издаю нервный смешок. А сама кажется забываю, как дышать. Вдох и выдох, вроде ничего сложного, но воздух все равно не поступает в легкие.
— Не ерничай. И признай, что ты также неравнодушна ко мне, как и я к тебе. Ты тоже запала на меня.
Чувство собственного достоинства требует возмутиться или хотя бы высмеять наглого неандертальца, но он так смотрит на меня. Словно видит насквозь и так стыдно становится. Будто меня поймали на преступлении. Сердце отбивает чечетку, щеки и уши горят. Могу поспорить, что сейчас мое лицо не отличить от спелого помидора.
Едва не плачу от обиды, когда Озёрский глядя на меня расплывается в довольной улыбке. Нельзя же вот так поступать. Сначала вывалить в грязи, измываться месяцами, а потом безжалостно уличать во влюбленности.
— Для меня это все также неожиданно, как и для тебя. Коварная ты женщина, Рыжик, — улыбается он, но глаза серьезные, настороженные.
Зажмуриваюсь, удерживать прямой зрительный контакт не хватает ни сил, ни смелости. Чувствую мягкое прикосновение к рукам. Озёрский сжимает мои ладони и укладывает их себе на плечи. Ведет носом по моим волосам, зарывается в них пальцами.
— Знаешь о чем я жалею больше всего? — спрашивает тихо, мне не удается выдавить из себя ни звука, поэтому лишь мотаю головой в ответ. — О том, что отрезал твои красивые кудри. За это тоже прости.
Мягкие, теплые губы касаются моих. Язык требовательно вторгается в рот. По коже пробегается табун мурашек. Так чувственно меня ласкают мужские руки. Обнимают, гладят. Я тоже не остаюсь в долгу. Ловлю особый кайф, ощупывая подушечками пальцев позвонки на его шее, колючие и жесткие волосы на мужском затылке. И на этот раз меня не терзают сомнения о правильности происходящего.
Флер уютной и романтической тишины нарушает лишь гул закипающего чайника, а умопомрачительный аромат мужской туалетной воды перебивает запах кофе. Кажется он уже сгорает. И все же подпрыгиваю от неожиданности, когда квартиру оглушает дверной звонок.
— Это курьер. Я заказала роллы, — объясняю смущенно на вопросительный взгляд Озёрского.
Нехотя отрываюсь от босса, неуклюже спрыгиваю со столешницы, успеваю сделать шаг, как меня резко разворачивает назад.
— Ты в этом собралась ему открывать? — цедит, оглядывая меня недовольно. Еще и поясок на моем халате затянул. — Я сам.
Пока я ошарашенно провожаю взглядом незваного гостя, Озёрский покидая кухню что-то гневно бубнит себе под нос.
И как бы я не старалась, но губы растягиваются в глупой улыбке. Не терплю беспочвенную ревность, но этот собственнический жест почему-то пришелся мне по вкусу. Точнее моему женскому самолюбию.
Снимаю с огня кофеварку, наливаю бодрящий напиток в кружку, добавляю немного кипятка. Я знаю, что Озёрский пьет американо без сахара. Ставлю чашку на стол, достаю две тарелки и раскладываю салфетки.
Простые механические движения возвращают в реальность, но сердце до сих пор учащенно бьется, лицо пылает, а воздух в легкие попадает через раз. И все из-за него. Кажется давление подскочило.
Озёрский достает из пакета контейнеры, садится на стул и молча наблюдает за мной.
— Ты расхотел пить кофе? — бурчу смущенно.
Я слишком смущена и растеряна, и просто не понимаю, как себя вести. Украдкой поглядываю на босса, он не прерывая зрительного контакта отпивает из чашки.
— Вкусно. Спасибо.
— Хватит так смотреть, — сиплю не своим голосом.
— Как так? — вкрадчивые и игривые интонации вызывают очередной приступ тахикардии.
— Будто … мне стоит тебя опасаться.
— Вполне вероятно.
— Слушай, что происходит? — не выдерживаю я, вскакиваю на ноги и отхожу к окну. Наивно надеясь, что небольшое расстояние между нами вернет мне самообладание. — Мы ведь столько месяцев враждовали, а сейчас ты… ведешь себя… явился… и вообще, — никогда не страдала косноязычием, а тут никак не получается упорядочить сумбур в голове и оформить в слова.
— Лада, иди ко мне, — тянет ко мне руку, еще и улыбается так мягко и открыто. Никогда прежде и подумать не могла, что его голос может звучать так тепло.