– Все будет, – пробурчал начальник. – Зайди к Стеше, она оформит.
– Какой Стеше?
– Стефании Марковне, в первой комнате сидит, мимо не пройдешь.
– А там расписываться везде надо, да?
– А как же? Ты что, писать не умеешь?
– Ну по-вашему, дореволюционному, с ятями да ерами, не очень…
– Тише! – Двуреченский осадил экс-капитана. – Ты ври, да не завирайся. Нас и окружающие могут слышать. Еры как еры, приставляешь ко всем словам, оканчивающимся на согласную, да и все. Хочешь, зайди ко мне в кабинет, потренируйся…
Последнее предложение губернского секретаря отчего-то насмешило. Но Ратман воспринял его неожиданно серьезно.
– А вот и зайду!
– А вот и зайди.
Ять, фита, ижица, и десятеричное, а также ер. Ратманов исписал дореволюционными каракулями уже несколько листов мягкой и шершавой бумаги – сейчас такую даже не делают. Запачкал чернилами стол, а также вымарался сам и погнул несколько перьев, точно ребенок, которого чиновник полицейского управления вынужденно привел на службу, ибо дома с бутузом некому было посидеть.
Сам Двуреченский смотрел на Ратманова как на идиота. Будто до этой минуты по-прежнему не верил, что перед ним посланник из будущего и потомок людей, переживших реформу русской орфографии 1918 года. Последняя как раз и лишила нас многих прежних букв и заодно шарма, присущего, к примеру, письмам Толстого или запискам Достоевского.
– Господи, как вы вообще жили с таким алфавитом! – воскликнул в сердцах попаданец.
– Прекрасно жили.
– Есть же нормальные буквы: е, фэ, и, а не это вот все.
– Слушай, не нравится что-то – отправляйся к своим и пиши, как захочется!
– Да я бы и рад! Только о том и мечтаю! Да кто ж меня туда теперь отправит?
– Головой думать надо было, прежде чем на такую работу соглашаться…
– Такую – это какую? В СэПэВэВэ?
– В СэПэВэВэ, – почти передразнил Двуреченский, он все еще был немного на взводе.
– Не устройся я туда на работу, не было бы сейчас в твоем подчинении дельного агента. Не говоря о том, что и тебя самого уже не было бы.
– Только не приписывай себе все заслуги-то. Если б не я, тебя бы сейчас и самого не было. Кто тебя вылечил, на ноги поставил после последнего инцидента, да еще и от уголовного преследования отмазал, предложив работу мечты в полицейском управлении?
– Слово-то какое современное – «отмазал».
– С кем поведешься, от того и наберешься!
– Ну да, ну да… Ять!
– Чего опять ругаешься?
– Да не ругаюсь я, это буква такая! Двуреченский осклабился.
– А что вместо ера в слове «адъютант» писать? – Георгий схватился за голову.
– Так и пиши ер.
– Так ер же ПОСЛЕ слова?! – Ратманов бросил перо и откинулся на спинку стула.
– И после, и здесь, как разделительный знак. Давай заканчивай уже. Стеша примет тебя потом. И мне домой надо.
– А вот это мысль, – Георгий вновь оживился. – Значит, домой?
Двуреченский странно посмотрел на нового подчиненного:
– Уж не ко мне ли?
– Ну а куда еще, ведь теперь мы – банда!
– Что?!
– Подельники… времени, подельники века, так сказать.
– А ты фантазер.
– Ага. И вот еще что я тебе скажу. Перед уходом, когда в управлении почти никого не осталось, самое время поискать в этом кабинете еще одного человека…
– Прекращай говорить загадками.
– С кем поведешься… Ну да ладно… Вот тебе отгадка. Когда-то в твоем теле квартировал Корнилов Игорь Иванович, подполковник ФСБ в отставке… И как опытный сыщик, ты не можешь не понимать, что после себя он не мог не оставить хотя бы каких-то следов, хотя бы мало-мальских зацепок.
– Если, как ты говоришь, он был таким первоклассным профессионалом и отвечал за операции по поиску и отправке домой заблудившихся во времени, то и следов мог не оставить.
– А вот это мы и проверим! Тебе же нечего скрывать, да?..
С этими словами попаданец подбежал к чиновничьему секретеру с книгами, статуэтками из служебных командировок и тому подобным. Обернулся и многозначительно посмотрел на Двуреченского.
– Вообще-то почти каждая бумага в этом кабинете не для прочтения посторонними, – проворчал губернский секретарь.
– Если у тебя от меня секреты, я немедленно покину этот кабинет!
Подумав, чиновник для поручений не стал возражать. А чуть позже и сам присоединился к поискам. Лишь изредка забирая из рук Ратманова отдельные легко бьющиеся вещи или донесения особой государственной важности. Вместе они осмотрели каждый шкаф, или по-тогдашнему – шкап, каждый ящик, каждую полку. Но ничего подозрительного так и не обнаружили. Георгий лишь морщился, глядя на исписанные дореволюционными каракулями листы. Вчитываться в такое – хуже, чем знакомиться с полными условиями современных банковских вкладов, теми, что набраны мелким шрифтом.
В конце поисков добрались и до сейфа, а по-тогдашнему – несгораемого шкапа. Ратманов многозначительно посмотрел на соответствующую нишу в стене, прикрытую от лишних глаз портретом императора. Двуреченский посмотрел на Ратманова. Скрестили взгляды. Чиновник легко мог бы сказать «нет», но сдержался и тут.
– Отвернись, – наконец изрек губернский секретарь, чтобы сохранить хоть какую-то тайну, например комбинацию цифр для открытия «сейфа».
