– И все равно. Вот ты умерла от чего – от дифтерии? Что, если бы сразу после твоей кончины я предложил тебе большую дымящуюся чашку дифтерии, – каково бы тебе было?
– А ее сейчас умеют в чашки наливать? В мое время она была невидима.
– В твое время и “кливлендский пароход” был судном, моя милая Кончита.
Она откинулась на поручни со стороны океана – почти все время пешеходная дорожка с той стороны бывала перекрыта, а люди и велосипеды двигались по стороне залива. Не то чтоб это имело значение. Люди проходили бы прямо сквозь нее и лишь ощущали бы – озноб, что для моста Золотые Ворота нормально.
Она сказала:
– Тут кое-кто желает поговорить с тобой, любовь моя.
– Еще кто-то? Не понимаю. Почему все они хотят со мной разговаривать? – Духов были десятки, и каждый рассказывал свою историю: женщина, запертая землетрясением 1989 года в канцелярском шкафу с уборщиком, – она не поделилась с ним банкой “Пепси”, которая была у нее в сумочке; мужчина, галлюцинировавший, что в Джон-Мьюэрском лесу за ним гоняется гигантская белочка. Единственное общее во всех их историях – нечто нерешенное, какой-то невыученный урок, что-то печальное.
– Я не знаю почему, любовь моя, – ровно так же, как не знаю и того, почему мне пришлось тебя ждать двести лет, а ты двести лет сюда добирался. Но я убеждена, что этому имеется причина. Есть во мне такая вера.
– Вера? Но столько лет в монахинях – и ты разве… в смысле, к такому тебя это не подготовило?
– Вот к этому? Нет. Истинная преданность, она не ради награды, а ради самой преданности. Все труды мои, все мои молитвы были во имя прощенья моего себялюбия, моей слабости, ибо я никогда не могла полюбить Бога так же, как любила тебя. Весь мой срок монахиней приуготовил меня лишь к проклятью быть без тебя все эти столетия, чего я и заслуживала. А вот для этого – для тебя здесь со мной, к этой радости, – к этому я готова не была.
Майк устроился рядом с нею на дорожке и заключил в объятия; она обняла его, и в тот миг они стали единой сущностью – третье привидение могло видеть в них лишь белую гардению, что тлела в волосах Консепсьон.
– Это здесь я должен с парнем разговаривать, верно? – осведомился третий дух.
Майк и Консепсьон разделились, словно светящаяся амеба. Каждый встал на дорожке порознь.
– Любовь моя, я отплыву, – произнесла она. – Доб-рого вам дня, сударь.
Третий дух – в бейсбольной форме – коснулся козырька.
– А вот спросит она кого, что такое “кливлендский пароход” – и это будет ваш последний[58]… э, что б вы с ней вдвоем там ни делали какое-то время.
– А вы слышали? – спросил Майк.
– Ну. Покурить хотите или как?
– Мне норм. Вы тут уже сколько?
– Сколько-то. Здесь не сильно-то разговоришься, как вам, вероятно, известно. Большинство народу как-то призрачно.
– Хорошее описание.
– А кроме того, мне хотелось посмотреть, что будет, когда пойдут дела погорячее. Такого я раньше тоже не видел.
– А на мосту вы уже сколько?
– Да недолго – лет десять-пятнадцать. Точнее трудно сказать. Время, а?
– А вам известно, почему вы здесь? В смысле – все мы, но для простоты давайте поговорим о вас.
– Прокляты, наверно, – ответил бейсболист. – Прокляты задолго до того, как я перехватил последний аут.
– Да ну? – усомнился Майк. – Рассказывайте.
– По бейсболу фанатеете?
– Смотрел игру-другую.
– Значит, слыхали про Попрыгуна Нелсона, шортстопа “Гигантов”, верно?
– Не-а, – ответил Майк. – Извините.
– Тогда начну с того, где все началось, – произнес Шкипер.
