Так вот почему. Один из двух возможных ответов уже приобретает, кажется, зримые очертания. Руслан Киреев стремится исследовать тип современного Несчастливцева, понять склад его личности и мотивы его поведения. Задача незряшная, ибо каждый из нас встречал, наверное, воинствующих неудачников этого сорта — тех, кто как раз в своей неудачливости видит верное доказательство собственной нравственности, порядочности, чуть ли не избранности. «Пробиться», то есть сделать что-либо толковое, реализовать собственные творческие возможности и дарования, удается, мол, лишь тем и только тем, кто приспосабливается, идет на сделки с собственной совестью, предпочитает компромиссы и т. п. Он же — Виктор Карманов, к примеру, — не добился в жизни ничего как раз потому, что не шел-де на уступки, не кривил душою, не снижал требовательности к самому себе и к миру.
Позиция, как мы видим, чрезвычайно удобная и даже выигрышная. Придерживаясь этой жизненной тактики, можно уже ничем, по сути, не заниматься, не обременять себя, а то, не приведи бог, придется идти на компромиссы, менять стиль поведения. Можно со снисходительной брезгливостью относиться к тем, кто в отличие от нашего героя не носится с неосуществленными грандиозными замыслами, а пытается — в меру сил и способностей — осуществить собственные планы, стать полезным и нужным членом общества. Можно тешить собственную гордыню, прекрасно зная, насколько в глазах окружающих престижны ореол неудачливого, но талантливого одиночки, репутация «лишнего человека».
Развеять этот ореол, увидеть в бесталанности (то есть, как подсказывают словари, несчастности, неудачливости) признак неталантливости, выявить необеспеченность моральных амбиций и претензий кармановых — задача, повторюсь еще раз, далеко не пустая, социально значимая, и Руслан Киреев верно сделал, предоставив такому герою возможность саморазоблачиться, срезаться на испытании исповедью. Чем энергичнее защищается Карманов, чем агрессивнее нападает он на всех и вся, тем основательнее, точнее наше представление о герое подобного типа и о его опасности для окружающих.
И все-таки писателя интересует не только Виктор Карманов. Заставляя нас глядеть на действительность, на современных горожан сквозь эту — опять же напомню — искажающую оптику, Руслан Киреев беспощадно испытывает нынешнего человека на прочность, устойчивость, этичность. Карманов нужен здесь именно потому, что от его бдительного, недоброжелательного внимания заведомо не ускользнет ни одна червоточинка, ни один прокол в системе нравственных ценностей, ни один сбой в помыслах и поведении окружающих людей.
Можно испытывать героев в экстремальных, пограничных, как говорят, ситуациях, ставя их перед необходимостью острого, альтернативного нравственного выбора. А можно и так, как это делает Руслан Киреев: не меняя привычных для героя жизненных обстоятельств, обдать его проявляющим щелочным раствором, максимально ужесточить оценки, вдесятеро увеличить аналитическую способность самых тривиальных реакций и взаимодействий. Если человек даже под кармановским взором окажется неуязвимым, и непогрешимым, то честь ему и хвала. Если ж нет, то и тут писательское зондирование вполне достигает цели, ибо обществу жизненно важно знать, каков предел прочности современного человека, где именно возникают помехи и шумы и где могут возникнуть злокачественные и всякие прочие образования, что́ именно ни в коем случае нельзя упустить из виду.
Задача писателя, таким образом, по преимуществу диагностическая, а быть может, даже упреждающая, профилактическая. И Руслан Киреев, ставя перед собой такую задачу, следует давней этической традиции русской классической и современной литературы, для которой характерно предъявление к литературному герою требований максимальных, даже завышенных — в сравнении, скажем, с бытовой моралью. Ведь, положа еще раз руку на сердце, столкнись мы в реальной жизни с «великим Свечкиным», Алахватовым или с самим Кармановым, мы отнеслись бы к ним куда благосклоннее, снисходительнее, просто терпимее, чем делаем это сейчас, при чтении романа. Наша придирчивая строгость спровоцирована, как говорится, подготовлена писателем — тем самым, что якобы «стоит себе в сторонке и хитро посмеивается». В этом-то, если разбираться, и состояла его не сразу прощупываемая гражданственная цель: повысить уровень нашей с вами нравственной требовательности, заставить соотнести заурядную житейскую чехарду и сумятицу с идеалом, с теми эталонными ценностями, которые остаются в сознании общества и литературы незыблемыми, как бы ни разъедали их треклятый наш быт, текучка, заботы и хлопоты частного существования.
Уместно под занавес вспомнить замечательно важное, принципиальное для всей нашей духовной культуры суждение Льва Толстого, высказанное яснополянским старцем в связи со знаменитой картиной Н. К. Рериха «Гонец. Восстал род на род».