Подобное, своевременное в контексте киреевской прозы предупреждение легко учитывается разумом, но гораздо труднее осваивается сердцем, душой читателя, обученного смотреть на каждого более или менее симпатичного, неглупого героя как на некий рупор авторских идей или как на автопортрет художника. Еще труднее, признаемся, удержаться от привычки отождествлять себя, читателя, с самым приятным и близким вам по духу персонажем, глядеть на все происходящее в романе именно его глазами, склоняться именно к его правде. Эта привычка укоренена в нашем читательском сознании чрезвычайно глубоко и прочно. Именно на том ведь и основывается, по сути, читательское сопереживание, что мы подставляем самого себя на место симпатичного героя, пытаемся, как говорится, влезть в его шкуру, понять его изнутри, а понять, утверждает народная мудрость, это все равно что простить, принять суждения и оценки пришедшегося по сердцу героя.
Руслан Киреев с великолепным, хотя, боюсь, и не вполне оправданным хладнокровием пренебрегает этой исконной читательской установкой, так что хуже всего придется тому читателю, кто внутренне солидаризируется с главным героем романа — Виктором Кармановым, рассказывающим о своей правой борьбе за справедливость и всеобщее благо.
Он, Виктор Карманов, поначалу действительно выглядит весьма привлекательным. Неглуп, утончен, требователен к себе и к людям, благороден, бескорыстен, храбр и всякое такое прочее. И не один десяток страниц, полагаю, пройдет, прежде чем читатель догадается, что его, кажется, надувают и что исповедь бессребреника-правдолюбца как-то очень уж подозрительно напоминает напористый монолог классического и агрессивного вдобавок неудачника, наметанный взгляд которого в каждом встречном человеке выхватывает именно червоточинку, гнильцу, слабое место. Даже рефлексия Карманова, которой он гордится как верной приметой собственной духовности и неординарности, и та на удивление агрессивна, направлена почти исключительно вовне и по своей природе сопоставима с разъедающей щелочью.
Карманов вроде бы и к себе строг, но вот именно что вроде, во всяком случае, щадяще, участливо. Достаточно вспомнить, с какой ловкостью исповедь героя огибает все опасные для его репутации рифы, например, вопрос о настоящем и будущем оставленной им семьи или скользкую, что уж там и говорить, тему совращения жены своего близкого приятеля, человека, который доверял ему всецело. Упоминаться-то все эти рискованные ситуации, конечно, упоминаются, но, обратите внимание, наш герой и в них успевает предстать неким страдальцем, жертвою злокозненных обстоятельств или нехороших людей, то есть даже и тут ухитряется извлечь некую выгоду для укрепления собственного реноме.
Он бережет себя, Виктор Карманов. Он себя уважает и ценит. Себя — и никого кроме. Естественно, что в мире, увиденном сквозь искажающую кармановскую оптику (а никакой другой в романе нам не предлагается), не так уж легко найти приличного человека. Соринка в чужом глазу вырастает до размеров бревна, чужая промашка или слабость квалифицируется как серьезнейшее прегрешение, и доверчивый читатель того и гляди вслед за героем-рассказчиком начнет в искренности подозревать своекорыстие, талант оценивать как оптимальную форму приспособленчества, за силой и волей угадывать душевную дряблость и тайные пороки…
Опасно, очень опасно верить Виктору Карманову на слово! А больше, как выясняется, в романе редко кому можно верить. «Великого Свечкина», чей администраторский гений вызывал у нас поначалу такой восторг, смешанный с простительным изумлением, мы — благодаря стараниям его Мефистофеля-Карманова — увидели поскользнувшимся на апельсиновой корке, впутавшимся во что-то малоблаговидное. Заметим к тому же, что рогоносцы вряд ли вообще могут претендовать на читательское сочувствие; обманутый муж — фигура в европейской и русской литературной традиции заведомо полукомическая-полужалкая. А к кому еще склониться? К Эльвире? Но сомнительно, чтоб этакая фифа с наманикюренными коготками вызвала бы чей-либо энтузиазм. К анекдотическому Василь Васильичу с анекдотической грушей в руках? К малоприятным во всех отношениях кармановским сослуживцам?
Нету никого. Остается, правда, Свечкин-старший, ни в чем дурном не заподозренный, но и то, положа руку на сердце, вряд ли мы отдадим свою симпатию отцу, вступающему в тяжбу с сыном; так что не лежит душа к Свечкину-старшему, ей-богу, не лежит!..
Еще немного, и у читателя может возникнуть предположение, что это Руслану Кирееву действительность представляется безотрадно-унылой, что это он отказывает нынешнему человеку в каком-либо доверии и сочувствии. И все-таки не станем спешить, а для начала чуть-чуть перестроим вопрос, прозвучавший в первых строках статьи. Попробовав понять, почему автор выбрал именно этого героя и почему он показывает нам события и людей именно его глазами, именно в этом ракурсе, мы, быть может, яснее поймем, что же хотел сказать писатель своим романом.