– Триста двадцать, если быть точным. Родственники из Кореи дарили их мне и моей сестре Кристине, когда приезжали в гости. – Он указывает на синего мишку, усеянного корейскими флагами. – Вот этим они гордились больше всего. Но Кристине игрушки не понравились, и она отдала их мне, а я по какой-то причине их обожал. Я был одним из тех, кто думал, что однажды они будут стоить целое состояние. И на сто процентов ошибся.
– Они ведь уже тогда были никому не нужны?
– Ну да. Теперь ты видишь, почему я потерял девственность только в университете.
– У меня нет слов… – Я качаю головой. Одновременно мило и гомерически смешно представить, как маленький Доминик кропотливо расставляет их на полках. – Не знаю, как мне дальше спать с человеком, у которого триста двадцать малышей «Бини».
– Увы. Я знал, что к этому все и придет. Ну что ж, зато нам было хо…
Я прерываю его, прижавшись ртом к его рту, и захлопываю за нами дверь ногой. Он притягивает меня, обхватив меня за бедра. Жар его языка, древесный запах мыла, которое пахнет гораздо лучше, чем одеколон, – так я ему сказала. Я всегда жду следующего момента, когда мы окажемся в одиночестве, и хотя ночевок больше не было, каждый вечер после Оркаса мы провели вместе.
Теперь мы изучили друг друга достаточно хорошо и знаем, какие именно прикосновения нам нравятся. Когда он целует точку, где моя шея переходит в плечи, я издаю мягкий стон, который, как мне уже известно, он обожает. У него уже стоит – я всегда чувствую легкий азарт от осознания его желания.
Из-за лязга на кухне мы отскакиваем друг от друга.
Он убирает пальцы с моего ремня и делает шаг назад. Кожа моей шеи раскалена добела.
– Возможно, это к лучшему, – говорит он с робкой ухмылкой, показывая на малышей. – Тебе бы потом снились кошмары.
Перехватывая дыхание, я изучаю оставшуюся часть комнаты. У него на столе коллаж из фото, который не обновлялся годами.
– О-о-о, это твое выпускное фото? Ты был такой милый. Я бы точно на тебя запала. – Я плюхаюсь на его кровать. – Не могу поверить, что уже выпустилась из универа, когда ты еще учился в школе. Чувствую себя динозавром.
Он садится рядом.
– У тебя был модем? И диски? Какую музыку ты слушала?
– Хм… куча NSYNC, Мэнди Мур, Blink-182, а еще парочка сборников Now That’s What I Call Music. Ни о чем не жалею.
– Мэнди Мур – это, типа, та, что из «Это мы»?
– Господи, даже не говори со мной, пока не послушаешь Candy[41].
Моя собственная комната в доме, где я выросла, сохранилась не так хорошо, как его, – но это мое личное решение, а не хитроумное документальное подтверждение течения времени. Помимо прочего к пробковой доске прибит старый билет на самолет в Сеул. И фотография Доминика перед изумительным красно-зеленым дворцом.
– Твоя мама из Кореи, а папа родился здесь?
Он кивает.
– Она выросла в Йоджу – небольшом городе неподалеку от Сеула. Вообще, когда она была маленькой, это даже не был город – просто округ. Я был там только пару раз – как ни странно, путешествовать по миру с пятью детьми недешево. Особенно когда ты номер пять. Но они оба были единственными детьми и хотели большую семью.
– И, судя по всему, неплохо справляются, – говорю я. – У вас потрясающий дом.
– Мама точно оценила твой комплимент. И да, они неплохо справляются, но для этого потребовалось много времени.
Мы целуемся еще раз, но теперь не бурно и страстно, как это происходит обычно. Это мягкий поцелуй, благоговейный и такой медленный, что время на мгновение как бы замирает. Затем он убирает мои волосы, чтобы прижаться губами к ушной раковине. И к другой. Я вздрагиваю от мягкого прикосновения его губ к моей коже и его большого пальца к моему подбородку, а затем к щеке. Он словно запоминает меня или просто… выражает почтение.
Меня приводит в ужас все: его родители, его спальня и те его стороны, которые он никому не показывает. И я спрашиваю себя, не так ли уж сильно он мне не подходит? Если он будет и дальше трогать меня вот так, словно я нечто ценное, хрупкое, я бы и правда могла в него влюбиться.
И может быть, уже наполовину влюблена.
– Зайдешь ко мне после ужина? – спрашивает он. Его голос сладкий, как мед, но с хрипотцой, которая не оставляет сомнений в том, чем он хочет заняться после ужина.
– Не думаю, что смогу. – Я пытаюсь игнорировать горький укол сожаления. – У нас с мамой планы на утро. Свадьба и все такое. – По крайней мере, я говорю правду.
Его лицо поникает, и он роняет себе на колени руку, которая так нежно поглаживала мое лицо.
– Да, конечно. Хорошо.
Это к лучшему, пытаюсь убедить себя я. Дистанция. Она-то нам и нужна.
