Тимка не мог отделаться от ощущения, что это говорит не четырнадцатилетний мальчишка, а взрослый и очень умный, повидавший жизнь мужик. Но Олег был мальчишкой, именно мальчишкой, загорелым и слегка курносым. И от этого у Тимки появлялось чувство ущербности, потому что он обо всём это никогда не думал и даже просто не задавался вопросами — ну, например, почему жизнь совсем не похожа на то, что показывают и говорят по телевизору в новостях; почему нужно платить огромные деньги за кружки, секции, а всё то, что ничего не даёт человеку — чуть ли не даром; почему никто не решает проблемы, пути решения которых очевидны даже ему, Тимке — отнять деньги у тех, кто их наворовал и помочь бедным, беспризорным, безработным, строго наказывать тех, кто торгует наркотой, расстреливать тех, кто крадёт детей и по-всякому издевается над ними, бомбить и сжигать бандюг в горных лагерях на юге…
— Тим, — тихо сказал Олег. — Есть закон и есть справедливость, — Тимка поднял глаза непонимающе. — Я знаю, о чём ты думаешь… В нашем мире закон — это отмазка для подонков. А справедливость — страшный яд для тех, кто правит. Потому что они по справедливости жить не могут в принципе. И придумывают всё новые и новые законы, по которым не могут жить нормальные люди. Тоже в принципе, физически… Поэтому нормальным людям приходится прятаться. Это печально, но это так. Если бы дядя Слав жил по законам, я бы сейчас сидел в колонии. Простой пример. Потому что я нарушил закон. Но я ведь не сделал ничего плохого, Тим. Понимаешь?.. А те, кто пользовался услугами Радки Улыбышева, кто… кто насиловал его — они чисты перед законом, потому что нет никаких доказательств, одни эмоции. Понимаешь? — повторил Олег и поднял угол рта.
Тимка кивнул. Он в самом деле это понимал, более того — понимание именно вот сейчас оформилось в нечто реальное из смутного недовольства тем, что происходит вокруг. А Олег продолжал говорить:
