ненужный мотивчик.
Там, где гимны, тоскливо кружась,
натыкаются на
сплошь незанятые
зрительские
трибуны,
в непристойных, двусмысленных позах
лезут один на другого
шалеющие
от зачтённых очков
неотёсанные
атлеты.
На календарь наступив,
задолго до праздников
брызжут салютами
пышные корпоративные
буйства.
Сами же праздники вроде б как больше
уже никому
не нужны —
словно обглоданные
скелеты.
Оберечь себя каждому вздумалось врозь.
Заперлись за дверьми,
за заборами,
в бункерах,
в сейфиках.
Никому ещё спрятаться не удалось:
рвутся следом оравы наследников.
Надоели восторги над глупым,
корявым,
холодным
стишком,
над потерею чьей-то бесценной
невинности.
С модной вздорною песней из каждого
вытряхивается
нутро.
Благонравие смято в угрюмой неистовости.
От сергеев едва ли не сходит с орбиты
бедняга земля;
с ними страхов как и – с амазонками,
с гейшами.
Уживаться, бывало, ни с кем не хотелось
драчливым
скупым
королям,
а теперь уж и всем —
и постылым мужьям,
и забывшимся
женщинам.
Тесной жёсткой стеной
прохиндеи обсели кругом.
О высоком годами твердят лицедеи,
скареды,
обжоры.
В их лукавствах укрыта избыточность
ими сворованного —
того,
без чего б захирели офшоры.
Поднавязли в зубах обещанья,
посулы,
загадки.
Всё изменится,
коли ничто и никто не лишаются
времени.
Надоели обмеры бескрайнего
и необъятного,
скрытого за недоступными
далями.
Кто б хоть что-то сумел утащить
из туманистой
бездны
вселенной?
Зазывают лощины дворцов вековых
прогуляться по ним, но – только
в бахилах.
Рты разинуты у ротозеев сонливых и злых:
у кого-то бахилы стащили!
Не понять заводил, когда те,
пропылённое
стряхивая
перед несмелою публикой,
шумовито бодрятся,
выпрашивая аплодисменты.
И неужто не будет уже надоевшему убыли!
Ему будто бы нужно ещё и радоваться
и принимать его —
как неизбежное вечное.
Надоели властители,
сытые, понахапавшие сполна,
раскоряченные в успехе.
Обыватели – с их оголтелым
и ясным приятием рабства —
нисколько не лучше!
Стынет мозг от напастей и лжи, от потерь,
до чертей надоевших
нелепостей!
Надоевшим и затхлым изморена,
кажется, вся
странной птицею-тройкой
пронёсшаяся мимо себя
су-
ша.
– Аой!
Ну – не спишь.
Ну – горишь.
Что другим за дело?
Ну – себя теперь коришь
день и ночь про то твердишь,
что не всё поделал
из того, о чём мечтал,
что зазря в мечтах летал,
крылья обрывая,
а стихи верстая,
всё, бывало, невпопад
плёл про осени разлад,
зиму изругал в метель,
на сирень кивал весной,
к лету рокотал как дрель
про красоты над рекой
и ручался головой,
что лишь ты,
не кто иной,
шёл на бой, а – не отстал,
не сгибался, не плутал,
ввечеру траву замял,
ублажая милку,
хороня ухмылку,
и, раскинув руки,
изведясь от скуки,
пропадая от тоски,
надрывая душу,
то, что делал, рушил,
а потом,
всё в прах пустив,
с чистой начинал доски,
пел с чужого голоса
о каком-то счастье,
звёздах и ненастьях,
про глаза раскосые,
тёмные, ночные,
негой залитые,
жгуче-роковые,
в блеске – от мороза,
да ещё – про косы,
про слова – неслышные,
клятвы – ребятишные,
щёки – будто в пламени,
страстью обуянные,
губы – стыд забывшие,
на ветру не стывшие;
их ты жаждал истово,
да себя ж и – высмеял,
что опять – не выстоял,
ухвативши – лишнего
в этом любостишии,
мелком и напыщенном;
словно сном подчищенные,
в нём смешались признаки
чародейки-призрака
и самой богини —
в плутовстве —
бесхитростной,
будто зорька – чистою,
с улыбочкой
искристою,
с бровями снеговыми;
их – да не расписывать бы,
а иметь – в наличности, —
одурманясь ими,
пахнущими —
инеем…
Слепая мысль не различит подвоха.
Не торопи того, что и само падёт.
Не ставь отметин на чужой дороге
и то, что горячо, не складывай на лёд.
В себя гляди почаще, понастырней.
Живи один и не кляни других.
Покуда едешь трактом пересыльным,
не вдохновляй себя и не насилуй стих.
У сердца подзайми расположенья
к бездомному, глухому, дураку.
Не клянчь табак; не требуй пояснений,
когда зарплату отдаёшь врагу.
Заметь: в земле ни дня, ни ночи нету:
получишь их, лишь сотворив разлом.
Корявисто предчувствие рассвета,
когда раздумий много об одном.
Не отвергай ни призраков, ни чёрта.
Согрей талант в космическом бреду
и с явным удовольствием отторгни
себя, вползавшего в болотную узду.
Придёт напасть – не ври себе и миру.
На благодать не отвечай зараз.
И если у истории в пунктире
тебе не быть, —
не обессудь и нас.
Ни темнее, ни светлее
краски неба – там и тут.
Сердце тихо пламенеет,
вдохновенья грея суть.
Ясен ум; одна, прямая
мысль – что движется к строке.
Ты её полюбишь, зная:
в ней – судьбы твоей разбег.
Тонким волосом растянешь
миг, когда сквозь блёстки рифм
в очертаньях угадаешь
и запомнишь новый стих.
Когда от жизни, битый и угрюмый,
я ухожу, зализывая раны
и погружаясь в пропасти раздумий,
с тревогой лень мешаю и стыжусь
страданий;
когда от этой жизни ухожу я,
которая с упорством и дерзанием
срывает по́ходя завесы мироздания,
ищу покоя, прячусь и тоскую, —
тогда, припав осевшею душой
к надмирной тишине,
я времени вдруг постигаю торопливый бег.
В его стремнинах неуместен
сердца истомлённый,
запоздалый бой.
