Саймон даже рот открыл от удивления. Странное у Гловера было настроение.
- Чему ты радуешься?
- Да так, забавная ситуация.
Он сел рядом, взяв супруга за руку, когда в палату вошёл врач. Он поздоровался, представился и всё кратко изложил. Состояние Саймона было более или менее удовлетворительным, ему прокапали витамины, сделали пару анализов и решили, что можно отпустить домой. Но мужчина-бета предостерёг его, что впредь стоит быть аккуратным с питанием и усталостью. Юноша ровным счётом ничего не понял, один только Гловер кивал на каждое слово беты.
- Вы беременны, Крейг. Вот в чём дело. И если Вы продолжите относиться к своему состоянию халатно, то могут быть куда серьёзные осложнения, чем обмороки.
Саймон ушам не поверил.
- Это же простое недомогание. Вы не ошиблись?
- Нет. То, что Вы приняли за недомогание, есть токсикоз. Вещь распространённая, появляется на ранних сроках, как у Вас.
Врач кивнул и удалился.
- Малыш, - Райан посмотрел на юношу, - ты не рад?
- Я пока не испытываю ничего, кроме удивления, - Саймон смотрел на их руки. – А ты?
- А вот я рад. Пора уже. Мы почти пять лет в браке, думаю, самое время.
Гловер поцеловал мужа в лоб, сказал, что выпишут омегу вечером, поэтому он рванёт на работу, а потом приедет его забирать. Это был отличный шанс остаться одному и всё обдумать. Саймон улыбнулся альфе, а потом тупо уставился в окно, просидев так до выписки. На удивление, мыслей в голове не было.
Пару дней он не высовывался из комнаты брата. Лежал, сжав подушку, временами плача. Энтузиазм и радость, испытываемые Райаном, он не разделял. Даже во снах Саймон видел осознанную пропасть, над которой застыл. Внизу было темно и холодно. Он один. И либо ему суждено было упасть, либо как-то эту пропасть пересечь. Конечно, в период отчаяния, когда юноша понятия не имел, как жить дальше, ему пришла в голову идея сделать аборт. Всё можно было обставить эффектно: выкидыш, ай-ай, так бывает, прости, Райан. Потом собрать свои пожитки и свалить в другую часть света, постараться задушить в себе любовь и нежность к Гловерам. И это была, безусловно, трусость. Но с другой стороны, он всего лишь омега, один из миллионов, загнанный собственным братом в угол. И сперва его напугала перспектива раскрытия маленькой тайны, поэтому он категорически не хотел в больницу. По одному анализу крови станет ясно, что он не Крейг, и тогда... Но всё обошлось. Уже потом навалилось понимание ситуации в целом. Если аборт – это трусость, то бегство – отчасти благородство. План был весьма правдоподобен: он звонит брату, признаётся в том, что залетел от его мужа, летит в Европу и там кочует, как цыган, чтобы Гловер его не нашёл. Саймон подозревал, что у Райана сразу же возникнет желание придушить обоих. А жизнь омеге пока что была дорога. Ясно одно: он влип.
Радость от собственного состояния у Саймона появилась только через неделю. Конечно, в недомогании и слабости хорошего было мало, но сама мысль, что он носит ребёнка зарядила его, словно батарейку. Ему даже показалось, что он начал светиться от радости. Ведь как ни крути, а ребёнок – это прекрасно. Да, ситуация была не самая благоприятная, но теперь-то Саймон понимал, к чему ему стоит стремиться. Все ищут смысл собственных жизней, и часто не находят. Кто-то просто заводит семью и восклицает, что это и есть тот самый рубеж – предел, до которого они дошли, хотя, по сути, могли стать учёными или деятелями искусства. Саймон знал с самого детства, что он семейный омега. Ему нужен мужчина и дети для счастья. Не то, чтобы мозгов не доставало или выбор пал на самый лёгкий из путей. Просто всю жизнь он видел, как папа пытается прокормить их обоих, как он тосковал без альфы (и Крейга, наверное). Возможно, жалел, что не сохранил семью. И Саймон знал точно: с ним такое не случится. Его дети будут воспитаны в семье, может быть не такой идеальной, как виделось в мечтах, но тем не менее, чтобы было чувство уверенности, безопасности, было куда вернуться – в семью. А вот Саймону возвращаться некуда. Такой доли для собственных детей он не хотел. И здесь можно было либо признаться Райану, либо бежать подальше. Вероятность того, что Гловер простит омегу-идиота, была выше, учтя его беременность, чем ещё месяц назад. На одной любви не уедешь.
