Подмастерье. Порученец полностью

— Тогда расскажу. Помимо основного заработка он был еще и в некотором роде печатником. Дело в том, что, когда печатал чужие труды, он не оттискивал посвящение и позднее вписывал свое имя, используя частный печатный станок. Вот что называется плагиат! Вы, возможно, справедливо поинтересуетесь, зачем я вам все это рассказываю. — Он умолк, но очень ненадолго. — Штука вот в чем: слава и удача, которых я достиг в те годы, сейчас не значат для меня ничего — в отличие от этой вот книги. Она — единственное подлинное собрание сочинений за всю мою жизнь, единственная целиком и полностью моя работа. Эти клочья плоти, что висят у меня на костях, доказывают, что я продолжаю существовать, а вот эта книга — что я когда-то жил. Я пронес ее через века, потому что это единственное достижение, хоть что-то для меня значащее. И каждому нужно добиться чего-то значимого, согласитесь?

Я собрался ответить, но тут заметил, что Смерть наблюдает за нами с верхушки дерева. Все прочие мертвецы исчезли за изгибом ствола. Смерть поманил нас к себе, его костлявый палец изогнулся на манер пиратского крюка.

Мы послушались, и когда добрались до входа, я осознал две вещи: морось превратилась в холодный плотный ливень — и я выронил голову.

Чего я добился в жизни?

Ничего такого, чем мог бы гордиться. Меня по натуре тянуло к уединению, из-за чего я не был ни занятным ребенком, ни толковым взрослым. Работать частным сыщиком для меня — не более чем неохотно брести сквозь слякоть общественной кутерьмы. Ни на одной книге не значилось моего имени, ни одно открытие не стало моим, никто меня не помнил, никто не оплакивал мою смерть. Мои двадцать восемь лет лучше всего описать тремя словами: мне удавалось дышать.

И я все еще дышал. Расширение и сжатие полумертвых легких вынуждали меня вдыхать и выдыхать, будто я и впрямь жил. Вопреки ранам, шрамам и усохшим мышцам тело мое все еще меня содержало. Где-то в глубине этой ходячей шелухи я все еще существовал.

Мое дыхание, мое тело, живучесть самости: вот мои достижения.

Я продолжил путь. Как и у большинства странствий, которые я предпринял, у этого не было ни отчетливого места назначения, ни убедительной причины прекратить его — просто очередная глава на долгом пути, над которым у меня не было власти.

Внутри великого дуба оказалось прохладно и темно, но спрятаться от дождя — уже облегчение. Вспышка лампы на миг ослепила меня, а когда глаза привыкли, я увидел пустые черные глазницы на маске Смерти — они смотрели прямо на меня. Ее обрамляли головы восьми трупов, прижавшихся к вожаку, словно цыплята к курице, а позади них, врезанные в мягкую сердцевину живого дерева, вилась лестница, устремляясь вдоль накрененного ствола.

— Это один из входов в Центральное хранилище, — сказал Смерть. — Были и другие, будут и еще, — но не для этих тел, не в этот раз. Эти ступени приведут нас к Вратам, через которые вам нет хода. Лишь мне одному позволено провожать мертвых на их последнем пути. Понимаете?

— Да, — соврал я.

— Тогда можем идти.

Он направил мертвецов на лестницу, и когда они исчезли, повернулся ко мне. Я решил, что он сейчас станет допрашивать меня о том, куда девалась голова без тела, но он снял маску и улыбнулся.

— Терпеть не могу эту штуку. Такая душная — особенно тут. Делается для трупцов, конечно: превыше всего мертвецам дороги авторитеты. — Он стер крошечные капли пота с кокосовой поросли. — Справляетесь?

— Я устал и запутался во всем.

Он насупился.

— Привыкнете. Некоторые входы попроще иных — хотя, естественно, с поправкой на сегодняшнюю точку назначения, мы вынуждены заставлять мертвых прилагать чуть большие усилия. — Он рассеянно почесал подмышку и скривился. — Погодите до завтра: если лифт не починили, вам предстоит могучее вознесение! — Он тронул меня за руку и добавил шепотом: — Помог ли какой-то из разговоров?

— Не знаю. Я ждал, что ответ появится сразу, но не уверен, что услышанное до сих пор даже близко к тому, что я ищу.

Он умудренно кивнул, но ничего не сказал. Я вспомнил заявление однорукого, что Смерть точно знает, чего не хватает моему бытию. Задумался, правда ли это, и спросил его впрямую — прежде чем мой неупокоенный мозг успел возразить:

— А вы знаете, что я ищу?

Смерть натянул маску до того, как ответил.

— Да, — вздохнул он. — Но мне не разрешается вам сообщать.

Ступени зигзагами вели вверх вдоль полого ствола, отчего мертвецы, лишившись вожака, оторопели. До меня доносились неумолчные крики и стоны, которые Смерть переводил как жалобы на ушибленные и поцарапанные пальцы рук и ног, вывихнутые суставы и стукнутые черепа. Когда эти скорби сделались лихорадочными, он наконец извинился и протолкался вперед — оттуда его лампа отбрасывала тусклый свет.