Я ушел из Агентства. До встречи со Смертью нужно было сдержать еще одно слово, однако ступни у меня устали от ходьбы. Словно тяжелели с каждым шагом. Я осознавал приказы, которые мозг отдавал мышцам, отдельные решение, нужные, чтобы поднять пятку, согнуть колено, двинуть ногу вперед, опустить ее, блюдя равновесие. Это созерцание оказалось для меня чрезмерным: я утратил координацию и замедлился, остановился. И ощутил бремя своего скелета. Я едва верил, что он столько лет оставался единым целым. Мысль о том, что он носил на себе еще и плоть, жир, мышцы, жилы, кровь, ногти и волосы, показалась нелепой фантазией, не более, и я, поняв это, осел на землю. Лежа на асфальте, я постиг собственный пульс. Мозг повелевал моему сердцу расширяться и сокращаться. Чудо, что этот процесс продолжался без моего вмешательства. Пресечь эти указы — усилие малое: прекратить биение, закупорить вены и артерии… Я задержал дыхание. Ощутил, как легкие силятся надуться, ждут воздуха, а тот не приходит. Далось легко. Всего-то и надо — не дышать и не думать о дыхании, не чувствовать давления, набрякающего в груди…
До меня донесся звяк, и что-то маленькое стукнулось мне в живот. Я отвлекся — и задышал. Легкие наполнились сладким холодным воздухом. Кровь, сгустившаяся в сердце, хлынула в тело. Голова сделалась легкой, как пчелиные соты. На асфальте передо мной лежала серебряная монетка. Я глянул вверх. Люди шагали вокруг меня, через меня, мимо. Я возблагодарил их за небрежение. Когда-то я был, как они, — перемещался из одного места в другое, не думая, не останавливаясь. Моя жизнь была комнатой, где мне позволялось перемещаться без усилий, без преград, но я использовал эту свободу, слепо блуждая от одной голой стены до другой. Остановись я хоть на миг посередине…
Медленно я сел на корточки. Как же я запутался. Подумал: таким я был не всегда, когда-то я был жив, я жил.
Я встал и пошел к дому Зоэ.
Дверь — черную, глянцевую — украшала медная колотушка в форме черепа. Совершенно обыкновенная во всех смыслах дверь, кроме одного: за ней был мой единственный живой друг.
— Выглядишь ужасно, — сказала она.
Пригласила меня зайти. Я замер на пороге, не далее, оставил место, чтобы можно было закрыть ее у меня перед носом. Увидел длинный темный коридор, потертый бордовый ковер, оголенную лампочку.
— На ночь остаться не могу. Мне надо вернуться на кладбище.
— Отлично. Ты, значит, пытаешься быть готичнее меня.
— Прости.
— Да ничего. Я и не думала, что ты явишься.
— Будь у меня другие обстоятельства…
— Ага, ага… Сумку тут оставишь?
Я поглядел в ее ясные карие глаза. Последние несколько дней я чувствовал, что между нами что-то начинается, а теперь собирался с этим покончить. Но в ее предложении был смысл. Забирать свои земные пожитки в могилу причин не нашлось, и мне показалось уместным, что они останутся у нее. Вынул свое гробовое одеяло, вручил ей сумку и поблагодарил.
— Пустяки. Завтра утром заберешь.
— Толком и не знаю, где окажусь завтра утром.
— Ну, когда выяснишь…
Он не договорила. Мы молча смотрели друг на друга. Я размышлял, последний ли раз вижу ее. Меня подмывало проглотить все, что я успел сказать, переступить порог и забыть о встрече со Смертью. Но толку-то. Не мог я дальше вести эту несчастную полужизнь.
Я снял цепочку.
— Может, и это надо тебе оставить.
Она скривилась и оттолкнула мою руку.
— Оставь себе. Я тебе подарила это, потому что ты мне нравишься, хотя теперь уже всерьез раздумываю, с чего бы. Сначала говоришь, что не останешься, дальше намекаешь, что тебя какое-то время тут не будет, а теперь еще и подарок хочешь вернуть. Что ты за друг тогда?
— Плохой.
— Похоже. А что в сумке? Я, может, продам содержимое, если ты через полгода не явишься. А следом и сумку.
Я пожал плечами.
— Кое-какая одежда, еда и вода, стакан, зубная щетка. — Я примолк, не желая открывать первую свою тайну. — Косметика моя.
Она улыбнулась.
— Твой макияж — не секрет.
— Правда?
— Все в ресторане знали.
— Правда?
Она кивнула.
— Даже младший управляющий.
— У меня очень бледная кожа, — пояснил я. — И некоторые уродства.
— Я знаю. Видела шрамы… Что случилось?
В груди стало тесно, подо мной холодная плита, рядом демон с иззубренным кинжалом.
— Я бы предпочел рассказать об этом в другой раз.
— Угу. — Она закатала левый рукав. — У меня тоже шрамы. Много мелких — смотри. — Ряд тонких белых черточек неровно взбирался от запястья к плечу. — Помню каждый надрез. Ненавидела их когда-то, но теперь прям люблю. Я из-за них неповторимая — они мне как опознавательный знак.
— Понимаю.
