— Дай глянуть. — Раздор отнял у меня мешок, открыл его и тщательно изучил содержимое, после чего объявил: — Может, сотни три или четыре. — Вид у него был сардонический. Пот капал с его темных кудрей, катился по красным щекам. — Все живы, по крайней мере.
Он вытряхнул мой мешок в свой и вернул мне.
Каждого найденного после этого муравья я давил.
Близился вечер. Поляну уже затеняли деревья, налетал прохладный ветерок. Промежутки между муравьями делались все больше. Мешок Раздора набряк жизнью.
Во мне роились воспоминания, неосязаемые, неуправляемые. Я не мог сказать, определяют ли они, кто я есть или чем должен стать. Эми, Люси, решение, которое я должен принять, мое гробовое существование — все это вихрилось так быстро и так часто, что ни на одном отдельном образе не сосредоточишься, не отделишь его от беспорядочного целого. Этих мимолетно ярких летучих насекомых не поймать.
— Всех собрали? — спросил Смерть, добавляя своих муравьев к коллекции Раздора.
Раздор потряс мешок и повернулся ко мне.
— Сколько?
— Четыре.
— Примерно двадцати не хватает… Примерно с ухо. Вряд ли стоит возиться.
Я отдал ему оставшихся у меня муравьев, не сообщив, что все они раздавленные.
Когда мы покидали поляну, Смерть ненадолго остановился и жестом попросил нас подождать. Склонил колени, выщипнул что-то из травы, мимоходом осмотрел и выбросил.
— Что, еще один? — спросил Раздор.
— Нет, — ответил Смерть.
— Над лестницей в соседнем доме есть технический лаз. Люк. Никак не больше двадцати ярдов вдоль крыши.
Времени не осталось ни думать, ни возражать. Он будет на пороге через несколько секунд. Я поспешил к круглой башне, сдвинул несколько рядов порнографических фильмов с книжного стеллажа, попробовал на прочность несущие кронштейны и принялся взбираться.
— Быстрее. Он на говно изойдет.
Пока я карабкался, мой ум отказывался думать о практических вопросах — например, что я буду делать, если выбраться не удастся, или как стану управляться на крыше, или лучше все же пусть голова кругом от драки и взбучки, — и уведомил меня, что подобное выражение слышит от Эми впервые.
Я уселся на вершине шкафа и глянул в слуховое окно — две квадратные фрамуги составляли единое прямоугольное отверстие длиной с небольшого человека. До шпингалета не достать совсем, но не успел я попросить о помощи, Эми оказалась подо мной — толкала окно длинным деревянным шестом.
Открылось оно на три дюйма. Я попробовал расширить зазор, но пара латунных петель не позволила.
В дверь заколотили.
Выбора не было: придется бить стекло в одной из фрамуг. Крепко вцепившись в шкаф левой рукой, я надавил на стекло правой, защитив ее рукавом. Первая попытка оказалась недостаточно сильной. Вторая — неприцельной: я попал в скат крыши, чуть не свалившись. Эми увидела, что я задумал, и робко нажала на нижнее стекло; оно треснуло. Она громко выругалась и предприняла вторую, более ожесточенную попытку.
Окно вдребезги.
Я инстинктивно отвернулся, защищая лицо. Возник краткий, фантастический миг тишины между оглушительным боем стекла и тихими отскоками осколков от ковра на полу. На шум откликнулись кулаки, молотившие в дверь, и полились те же проклятья и угрозы, какие я слышал на микрокассете, надежно хранившейся теперь в ячейке на вокзале.
В черную иззубренную дыру лился дождь. Эми слабо улыбнулась мне и направилась в прихожую, туфли хрустели по стеклу на ковре.
Я выкорчевал остатки стекла, пока не остался чистый путь бегства: деревянная рама ровно в два фута. Я почувствовал смутное покалывание и осмотрел ладонь. Десяток крошечных порезов и несколько маленьких осколков, застрявших в ранках. Рукав рубашки изорван и испачкан. Я пренебрег мелкими осколками и сосредоточился на одном крупном, неправильной формы, что врезался глубоко в запястье. Когда я вынул его, ярко красная кровь, темно-бурая в лунном свете, потекла вдоль кости предплечья и вниз по ладони. Зрелище вышло тошнотворное, но я заставил себя отвлечься. Сел на корточки, слегка подался вперед, затем потянулся к сырому, поздневечернему небу, пока не схватился за оконную раму. Дождь превращал струйки крови у меня на руке в бледные розовые ручейки, они капали на ковер, но меня больше встревожило резкое, настойчивое давление воды на кожу. Я подался еще дальше вперед и высунул наружу голову.
Мокрый черепичный скат круто ниспадал от слухового окна во тьму. Там уклон делался менее резким, и черепица мягко ниспадала до узкой плоской кромки. Я крепко схватился за раму, не обращая внимания на приступы боли, что простреливали мне руку, от осколков, которые я не вынул. Внизу повернули в замке ключ, и я бросился вперед и оторвался от шкафа. Рама скользнула в закрытое положение, чуть не сбросив меня вниз, но, быстро подтянувшись, я преодолел краткое опасное расстояние сквозь брешь и наружу, на осклизлую черепицу.
