Подмастерье. Порученец полностью

Что ж. Живешь, умираешь, открываешь истину, а истина в том, что мне по-прежнему невдомек. Мертвым, как и всем прочим, приходится ждать доказательства существования Бога. Жизнь после жизни, разумеется, есть, но подразумевает ли она в конечном счете бороду в сандалиях — не могу сказать.

Вот так облом!

— Завтра мы с вами работаем вместе, — наконец произнес Глад. Лицо у него было очень бледным, и закрадывалось подозрение, что на те участки, где проявляется малейший признак доброго здравия, он наносит белый грим. — Подумал зайти поздороваться.

— Угу.

— Нас толком не представили. — Он протянул мне пальцы. Хватка у него была до того слабой, что рукопожатие получалось как с перчаткой. — По правде сказать, друзей у меня немного.

— Здесь вы не одиноки.

Он рассмеялся, но попытка вышла куцая, жалкая, больше похожая на вздох.

— Трудно быть ходячим, когда привык ко гробу.

Я кивнул и сел на кровать.

— Как устроились?

— Не знаю. — Я боролся с волной тошноты. — Все кажется таким… запутанным.

— Всегда так. Новые подмастерья. Очень понятно.

— Дело в том, что более всего меня путает, почему я здесь. В смысле — почему я?

— Повезло, — сказал он. — Нечестивая Лотерея. Ваш номер выпал. — Он облизал губы тонким и розовым, как у змеи, языком. — Ну и Ад, конечно. — Он мимолетно вгляделся в меня — возможно, чтобы подогреть мое любопытство.

— Слыхал.

— Порвали на части. Выпотрошили.

— Ужас какой.

— Хуже того. Один из немногих способов, каким может умереть бессмертный.

— Какая жалость.

Он согласился и присел на край кресла.

— Еще и обстоятельства подозрительные. Поначалу смахивало на Церберовы проделки, но все не так просто. Кто-то Цербера выпустил. — Он заговорил тише. — Смерти Ад не нравился. Смерть терпеть не мог, что Ад повсюду за ним таскается… Дебош в то же утро пек маково-медовый пирог. У него, может, до сих пор изо рта пахнет… Раздор не пришел к завтраку аж до половины одиннадцатого. Очень скрытничал про то, где пропадал. Мор играл с Цербером в саду в одиннадцать. — Далее вновь заговорил как обычно: — Мог быть кто угодно.

— Может, случайно?

— Вряд ли. Очень мало что бывает так.

Я примолк.

— А вы чем занимались?

— Готовил завтрак. — Вопрос его не смутил. — Ад был мне ни враг, ни друг. Как и все прочие.

Я задумался, удастся ли мне вообще добиться правды о бывшем помощнике Смерти. У меня имелись свои подозрения, однако точная картина его кончины по-прежнему оставалась тайной.

— Вы, я вижу, закончили, — сказал Глад, показывая на поднос. Я кивнул, он забрал его. Направился к двери, а меня настиг неуправляемый позыв поделиться с ним чем-нибудь. Я чуял — без всякого логического объяснения — братский дух.

— Хотите, расскажу мой самый-пресамый любимый анекдот всей моей жизни?

Он остановился. Улыбнулся.

— Люблю анекдоты. Ну-ка?

— Вот. — Я откашлялся. — Рыба заходит в бар и заказывает выпивку. А бармен ей такой: «Чего такая снулая?»

Я ждал.

— А в чем соль? — спросил он.

Проснулся я муравьем.

Меня временно выпустили из мешка. Семь дней мне позволили двигаться в строгих границах лесной поляны. Я выполнял работу Агентства под присмотром Смерти. Если ослушаюсь, меня раздавят.

Я оделся и поспешил по коридору в столовую, чувствуя себя Грегором Замзой из «Превращения». Добравшись до двери, я не услышал ни разговоров, ни движений. Легонько постучал.

Никакого ответа.

Открыл дверь. В столовой было пусто. Хлопья к завтраку и фрукты мне оставили, как обычно, на месте Глада, там же стояла полусъеденная плошка йогурта. Глад читал «Ежедневный телеграф»[41], заголовок на второй странице невыразительно гласил: «Требуется усилить безопасность на ярмарке». На стуле Раздора валялись «Оксфордские времена»[42], с таким же скучным заголовком: «Исчезнувшее тело озадачивает полицию».

— Кхм-кхм-м-м! — прокряхтел чей-то голос. Я подскочил на пару дюймов, сшиб стул и неудачно приземлился на свою трехпалую правую ступню. Оглядев комнату в поисках обидчика, я с облегчением обнаружил, что это Дебош.

Попытался сказать спокойно:

— Что, простите?

Он дважды хрустнул яблоком, которое держал в руке, высосал сок из откушенного и сглотнул.

— Я сказал: «Ой, это вы».

— Это я.

— Сядьте. Пожуйте. — Он лихорадочно замахал руками, показывая на мою тарелку, после чего вернулся в кухню.

— Где все?

— Уже поели, — ответил он лаконично.

— Правда? — Я задумался, который теперь час.

Он высунулся из-за распашных дверей и улыбнулся.

— Совещания по субботам ранние.

То, что меня пригласили на совещание в среду, а сегодня из него исключили, не очень-то меня беспокоило. Я никогда не считал, что меня жаждут видеть, если был официально куда-нибудь зван, и что меня отвергают, когда не был.