Заснуть после всего, несмотря на усталость, мне представлялось невозможным. Слишком много событий, переживаний, информации для осмысления. Да и к тому же как я могу быть уверена в собственной безопасности? Разве ткань шатра может защитить меня от множества опасностей этого пугающего мира — двуногих и не только? Но, прислушавшись, я вдруг осознала, что ни единый столь пугающий меня звук живого и кишащего угрозой леса не доносится снаружи. Ничьих голосов я тоже не слышала. Выскользнув из постели в полной непроглядной темноте, я осторожно пошла вперед, выставив перед собой руки. Но сколько бы ни кралась, достигнуть тканевого полога так и не получилось. Вместо этого я опять наткнулась ногами на ворох подушек и покрывал, куда и рухнула. Ну, а что я хотела? Что бы меня и правда оставили в палатке, откуда выбраться раз плюнуть? Хотя, что мне делать снаружи, я тоже не представляла. Вытянувшись, я позволила себе расслабиться физически, но только. Мысли же напоминали бесконечно кружащую карусель. Другой незнакомый мир, мое происхождение, которое я отказывалась принять или, точнее, смириться, Григорий с его метаморфозами, страх и загадки, наплодившиеся в голове от туманных разъяснений Алево… Но в какой-то момент мой разум, видимо, настолько устал, что сохранять сознание стало невозможным.
Сон мой был наверняка навеян словами Алево. Я видела себя снова сидящей на сплошном ковре из лазурных мелких цветов, что так восхитили меня. Шелковистые крохотные лепестки увеличивались и вытягивались на глазах, завораживая невозможной интенсивностью цвета. Не сдержавшись, я провела рукой по этой растительной роскоши и тут же отдернула ее, ощутив острую боль. Вся моя ладонь была покрыта сотнями маленьких, но глубоких порезов, а края лепестков обратились в бритвенно-острые лезвия. Моя кровь капала на великолепные растения и тут же исчезала, как будто те жадно поглощали ее, вызывая у меня приступ ужаса и отвращения. Все вокруг стало угрожающим, мрачным и хищным, даже лучи солнечного света, проникавшие сквозь яркую зелень крон, как вдруг померещилось, только и ждали возможности ранить и обжечь. Весь мир удивительных красок и буйства жизни, который я так часто видела в своих завораживающих снах дома, обратился средоточием угрозы, и его красота больше не восхищала, а ужасала таящейся за ней опасностью.
А потом появился зверь. Огромный и поистине жуткий внешне он вдруг как будто перенастроил всю полярность злобного совершенства вокруг, делая его снова лишь тем, что виделось, и ничем более. Он закружил около меня, нисколько не пугая, а давая впитать, насладиться своей устрашающей красотой. Его шерсть была цвета непередаваемой глубочайшей черноты, такой, что, казалось, алчно поглощает падающий на нее свет, ничего не возвращая ни единым отблеском, и лишь многочисленные белесые росчерки старых шрамов, рисунок и расположение которых были мне знакомы до боли, разбавляли ее. Очень короткая и гладкая, она не скрывала ни единого бугрящегося при плавном движении мускула зверя. Его окружала мощная аура силы, не только видимой, но и незримо вибрирующей прямо под кожей. Той силы, что могла и постоянно желала вырваться наружу, сокрушая все вокруг, но мне не было страшно.
