Едва отгремела гражданская война, как на Волховстрое закипела работа. В 1923 году в статье «Лучше меньше, да лучше» Ленин писал: «…Мы получим возможность ценой величайшей экономии хозяйства в нашем государстве добиться того, чтобы всякое малейшее сбережение сохранить для развития нашей крупной машинной индустрии, для развития электрификации, гидроторфа, для достройки Волховстроя и прочее».
19 декабря 1926 года состоялся пуск первых агрегатов станции. Это было настоящим праздником советского народа, своим трудом сделавшего первым крупный шаг по пути электрификации страны.
Я помнил газетные сообщения того времени о небывалом энтузиазме строителей Волховской ГЭС, об их трудовых подвигах, о том, что на стройке электростанции закалялось, получало дальнейшее развитие новое, коммунистическое отношение к труду, как к делу чести, делу славы, делу доблести и геройства.
И вот теперь враг тянул свою кровавую лапу к этому детищу советского народа, к этому памятнику гению Ленина. Нет, трудно, очень трудно было бы отдать приказ уничтожить Волховскую ГЭС! Но не могло быть и мысли о том, чтобы оставить ее врагу. Выход напрашивался один: не пустить фашистов к Волхову.
Противник перешел в наступление часов в 10–11 дня. Тотчас же на его боевые порядки обрушила огонь наша артиллерия. Успешно действовала против наступающей фашистской пехоты и авиация. И все-таки на отдельных участках гитлеровцам удалось потеснить наши подразделения. Бой приближался к Волхову. Враг был уже в нескольких километрах от ГЭС.
Наиболее остро складывалась обстановка в 310-й стрелковой дивизии, которой командовал мой старый товарищ и сослуживец по Дальнему Востоку полковник Замировский, Здесь, в направлении разъезда Зеленец, противник имел наибольший успех.
Полковник Замировский доложил:
— Бой идет на командном пункте. Что делать?
Я понял, что он просит разрешения отойти, хотя и не высказывает свою просьбу в открытой форме. Но позади был Волхов, и допустить отход значило позволить врагу прорваться к городу, к электростанции. И я ответил:
— Продолжайте драться. Не сумели удержать врага на допустимой дистанции, деритесь теперь на КП.
Замировский молчал. Я слышал в трубке его дыхание и понимал, как ему тяжело. Он ждал от меня другого ответа, но я не мог его дать.
— Есть! — наконец медленно и глухо проговорил он.
Я положил телефонную трубку. А из головы не выходил все тот же вопрос: «Взрывать станцию или нет?».
Натиск противника не ослабевал. Наша оборона нигде не была прорвана, но под ударами врага она выгибалась. Удержится ли Замировский?
Я представил себе, как, должно быть, волновался сейчас генерал Чекин, находившийся в здании ГЭС, откуда наверняка уже слышна приближающаяся пулеметная стрельба. Наверное, он то и дело посматривает на молчащий телефон и требует от связистов проверки линии.
Прошло два часа. И вот снова звонит Замировский:
— Товарищ командующий, разрешите доложить обстановку.
По уверенному и даже веселому его тону я понял, что положение у разъезда Зеленец улучшилось.
— Отбросили противника на один километр от командного пункта, — доложил командир дивизии.
Успех был пока невелик, но лиха беда начало.
— Хорошо. И если за каждые два часа ты будешь отбрасывать врага на километр, то к наступлению темноты твой командный пункт окажется на нормальном удалении от переднего края. Желаю успеха.
На душе стало легче. Хотелось позвонить Чекину, сказать ему, что приказа взрывать ГЭС не последует, но я удержался от соблазна: бой пока не кончился, угроза еще полностью не миновала.
Из других дивизий ко второй половине дня также стали поступать приятные сообщения. Противник явно выдыхался, его атаки становились слабее.
К ночи гитлеровцы, остановленные упорством и организованностью наших обороняющихся частей, прекратили наступление. А на следующий день из докладов командиров соединений мне стало ясно, что противник отказался от наступления непосредственно на волховском направлении, перегруппировывает свои силы и готовится нанести удар где-то в другом месте.
Это означало, что мы добились успеха. Однако опасность не миновала, нужно было разгадать замысел противника и подготовиться к отражению новых ударов.
А тут, как назло, у меня страшно разболелись зубы. Не утихающая ни на минуту боль мешала сосредоточиться. Я пытался заглушить ее табачным дымом, держал у щеки бутылку с горячей водой, полоскал рот водкой — ничего не помогало.
Вконец измученный этой напастью, я сказал адъютанту:
— Найди мне зубного врача.
— Пожалуй, поблизости не найдешь. Хирурги есть, разные там терапевты тоже имеются, а зубного врача нет. Придется поехать в госпиталь или в какой-нибудь медсанбат, — пустился в рассуждения лейтенант Рожков. Но, заметив, что я не расположен выслушивать его разглагольствования, моментально исчез и часа через два вернулся с военным врачом 3 ранга, пожилой, полной и с виду очень решительной женщиной. Она бесконечно долго мыла руки теплой водой, а потом так же долго вытирала их, каждый палец в отдельности.
