Разложив на столе набор разных металлических крючков и щипцов, от одного вида которых становилось не по себе, врач подошла ко мне и низким, почти мужским голосом приказала:
— Откройте рот, больной. Шире, пожалуйста.
Поковырявшись у меня в зубах какой-то железной штукой, она заявила:
— У вас с правой стороны три поврежденных зуба. Который болит?
— Откуда же мне знать? — рассердился я. — Сами видите, всю щеку разнесло. Рвите все три подряд Некогда тут с зубами возиться.
— Но можно бы попробовать полечить, — возразила она.
— Нет уж, рвите. Только быстрее.
Врач пожала плечами, однако спорить больше не стала. Действовала она своими щипцами уверенно и умело. Вскоре все три мои зуба лежали в тазике.
Боль понемногу начала стихать, и я подсел к столу просмотреть кое-какие бумаги, держа у щеки полотенце, смоченное горячей водой.
Не успел погрузиться в работу, как услышал в соседней комнате шум: кто-то настойчиво упрашивал Рожкова пропустить его к командующему.
— Генерал занят, к тому же у него болят зубы, — упорствовал Рожков.
— Но я только хочу посмотреть, тот это Федюнинский или нет? — настаивал посетитель.
Я заглянул в соседнюю комнату и увидел уже немолодого капитана в ватнике и солдатской шапке-ушанке. Заметив меня, он радостно улыбнулся:
— Здравствуйте, Иван Иванович, виноват, товарищ командующий!
Это оказался Никита Шамшуров, или Ника, как его звали лет двадцать назад, когда мы вместе служили в Даурии. Я тогда командовал ротой, а он был командиром взвода. Потом Шамшуров уволился в запас, работал где-то в военкомате. В начале войны его снова призвали в армию, и теперь он был начальником 4-го отделения штаба одной из дивизий.
Я был рад встрече. Мы разговорились, вспомнили молодость. Потом я пригласил Шамшурова позавтракать. Мы прошли в столовую Военного совета. Но тут сообщили о прибытии представителей ВВС Балтийского флота, которые хотели договориться о совместных действиях по прикрытию Ладожского озера.
Пришлось расстаться с капитаном Шамшуровым. Больше мне его встретить не довелось: на другой день он был убит…
Едва я закончил разговор с авиаторами, как позвонили из штаба фронта и сообщили приятную новость. Оказалось, что мое ходатайство удовлетворено и командиру 310-й стрелковой дивизии Замировскому присвоено воинское звание «генерал-майор». Я поспешил обрадовать старого сослуживца, с которым всего несколько дней назад пришлось говорить так круто и который все-таки с честью справился с трудной задачей.
Замировского на КП дивизии не было. Я сообщил новость начальнику штаба и сказал, что завтра приеду, чтобы лично поздравить генерала.
Утром следующего дня поехал в 310-ю дивизию, захватив с собой петлицы со звездочками и нарукавные генеральские нашивки для Замировского. Встретил меня начальник штаба.
— Рад командир дивизии новому званию? — спросил я.
— Еще как! — усмехнулся начальник штаба. — Вначале не поверил: брось, говорит, шутить. А потом на радостях так стукнул меня, что я едва на ногах устоял. Вы же знаете его привычку хлопать собеседника в грудь.
Да, эту привычку Замировского я знал. Он был человеком плотным, крепким и, несмотря на полноту, очень подвижным. Рука у него была тяжелая, так что я искренне посочувствовал начальнику штаба.
В течение нескольких дней мы вели разведку, но района сосредоточения войск противника обнаружить не удалось, хотя было ясно, что он производит какую-то перегруппировку. Оценивая обстановку, тщательно сопоставляя отрывочные и далеко не всегда точные данные разведки, я постепенно начал думать, что противник скорее всего может нанести новый удар западнее Волхова на войбокальском направлении. Полной уверенности в этом у меня не было, и все же решил значительную часть войск армии сосредоточить там.
Ослабляя оборону непосредственно перед Волховом, я шел на известный риск, но считал его оправданным. В том, что прямо на Волхов гитлеровцы наступать больше не станут, мы почти не сомневались.
Оставив под Волховом своего заместителя генерал-майора Микульского, поздно вечером 16 ноября я выехал в деревню Горка, где располагался командный пункт армии.
Было уже совсем темно, а ехать пришлось по лесной дороге. Машина прыгала по корневищам, так что шофер с трудом удерживал руль.
— Включи фары, — сказал я водителю, — а то еще врежемся в какой-нибудь пень.
Лучи фар вырвали из темноты небольшой участок разбитой дороги и свисавшие над ней широкие заснеженные лапы елей. Машина пошла быстрее. Но вот лес кончился. Где-то неподалеку должен находиться совхоз «Красный Октябрь».
Неожиданно на дороге появился высокий, уже немолодой солдат с винтовкой. Он шагнул из темноты прямо в свет фар и решительно поднял руку.
— А ну, туши свет!
Шофер выключил фары. Стало так темно, что я не мог разглядеть не только дорогу, но даже стоящего рядом солдата, до которого легко мог дотянуться рукой.
В общем-то солдат был прав, но я знал, что до переднего края не меньше 2–2,5 километра, торопился на КП и поэтому сказал:
— Ты верно рассуждаешь, и совет твой хороший, но сам посуди: как же я поеду в такой кромешной тьме? Тут и разбиться недолго.
