– Мне комплименты сейчас не нужны. Вот деньги.
– Я не могу продать.
– Слушайте, это унизительно.
– У нас инструкция.
– Это унизительно.
– У нас инструкция.
– Это просто какой-то бред.
– У нас инструкция.
– Мне двадцать восемь лет, я работаю в «Коммерсанте». Вы знаете, что такое «Коммерсант»?
– Нет. Это не имеет отношения к тому, что у вас нет с собой паспорта.
– Девушка, ну что ж такое, ну «Коммерсант», ну – Ъ!
– Что вы сказали?
– Ъ!
– Вы издаёте какие-то непонятные звуки, и на основе этого я должна несовершеннолетнему продавать алкоголь?
– Вы не знаете, что такое «КоммерсантЪ», – и пытаетесь мне что-то диктовать? Откуда вы что-то знаете про законы?
Аннушка, Беляков и Виктор и сутки спустя сидят у пруда.
Молодые люди понуро склонились над кроссвордом, словно над шахматной доской, и одно-единственное неразгаданное слово пылает у них бельмом на глазу. Аннушка откровенно скучает. Вдруг выхватывает газету (все их шашки сыпятся вниз) и вписывает туда кривым карандашным почерком:
АВТОНОМИЯ
– Хочу быть одна и буду одна, – кричит она на двух незадачливых ухажёров, и интонация её такая, что даже странно с её стороны не начать дразнить их, высунув язык.
Аннушка вприпрыжку бежит к трамваю.
Ничего я вперёд не забегаю.
Объясняюсь. В дверях стоял сам Андрей Грешин – человек, которого долго не было дома, пока Соня внимательно разбирала его бумаги. Они долго молча смотрели друг на друга (и уже готовились к ссоре), будто заранее знали, что именно они увидят, хотя конечно прежде никогда не виделись.
Необязательные приветствия. Соня неловко объяснила, что она делает дома у Андрея (хотя она ещё не знала его имени), Андрей ничего объяснять не стал. Соня взяла одну из папок, в которой лежала рукопись Андрея – вернее, некий ворох бумаг, который она сочла за единую рукопись. Она протянула папку Андрею, чтобы тот мог увидеть пример его работы.
Да. По замыслу это была поэма о Москве, написанная в десятке разных жанров. Каждой букве алфавита соответствовало своё повествование и своё настроение. У тебя была возможность убедиться, что половины букв в рукописи просто не хватает.
Совершенно верно, Сонин. Когда Андрей писал на разных типах бумаги эти наброски, у него и в мыслях не было, что когда-то это может стать единым произведением. Во всяком случае, никакого алфавитного решения там точно не подразумевалось.
Да, с превеликим вниманием. Он сидел на диване с рукописью, время от времени посмеиваясь не то своим неудачам, не то Сониным. Но в целом оставался хмурым.
Растрёпанный, длинноволосый, заросший щетиной, но отнюдь не потерявший человеческого облика. В сущности, за месяцы бродяжничества он потерял в ухоженности, но как раз тот самый
Это было специфическое времяпрепровождение. Он скорее делал вид, что бродяжничает – шастал по квартирам друзей и родственников, уезжал из города, вновь туда возвращался, несколько раз ночевал на вокзалах, много ходил пешком, устраивался на низкооплачиваемую работу… Но полноценным бродяжничеством это вряд ли можно назвать, разве что если спросить у самого Андрея.
Скорее положительно, во всяком случае, она ожидала худшего.
Он нашёл её привлекательной, хотя за последнее время он научился находить привлекательной решительно любую женщину, и в этом смысле Соня не особенно-то и выделялась среди остальных. Её особенностью было то, что она находилась в квартире, в которой он когда-то жил, и которая согласно некоторым юридическим правилам до сих пор ему принадлежала.
Дочитав рукопись, Андрей отбросил её в дальний угол комнаты. Он воспылал яростью и поднял крик.
Он вменил Соне непонимание самого фундаментального замысла текста.
