Ленинского письма, посланного из Женевы в Екатеринослав, Вилонов не получил.
Его в это время уже гнали этапом через всю Россию. Три года ссылки в Восточной Сибири — таков был приговор особого совещания.
Казалось, тайге не будет конца. Можно идти сотни верст и не встретить ни одного человека. Уже второй день шагает Михаил по сибирской глухомани. Позади двухмесячный этапный переход, северная зима, заброшенное на край света село Бушуиское, урядник, охраняющий ссыльных… Где-то высоко-высоко над головой жаркое июньское солнце с трудом пробивается сквозь сомкнувшиеся кроны деревьев, а впереди тайга, тайга, тайга Но по-прежнему упрямо, как будто нет позади трудных верст, шагает Михаил.
Внезапно сосны расступились и дорогу преградила водная ширь Енисея. Совсем далеко, почти у самого горизонта, виднелся другой берег. Могучая река вольно несла свои воды, гордясь своей силой и неприступностью. Казалось, она бросала человеку вызов: ну и что же ты теперь будешь делать, ведь дальше-то я тебя не пущу. Михаил долго стоял на берегу, любуясь неистовой силой, смотрел на волны, которые, обгоняя друг друга, спешили куда-то на север. И только потом принял вызов.
Глаза его дерзко засмеялись, он весело сбежал с берега, быстро разделся и. привязав одежду на голову, вошел в воду.
Часа через два, пошатываясь от усталости, он поднялся на другой берег и, бросившись в траву, долго смотрел в бездонное небо, улыбаясь чему-то своему. Отлежавшись, встал, помахал Енисею рукой и снова зашагал по тайге Красноярске его уже ждали товарищи. В «бюро по побегам» ему дали самарскую явку, «очки», связали с бригадой железнодорожных кондукторов, которые гнали на запад порожние составы с японского фронта.
— Это для тебя лучше всякого пассажирского будет-спокойно и быстро.
Так в пустых товарных вагонах (его передавали от бригады к бригаде) он доехал до Урала. И только здесь пересел в пассажирский поезд.
Забравшись на верхнюю полку, с жадностью прислушивался к вагонным разговорам. Полгода он был оторван от этого пестрого русского люда. О чем-то он сейчас думает и говорите.
А в вагоне среди обыденных речей нет-нет да и заговорит кто-нибудь на политическую тему. И уже без опаски откровенно, даже зло. И больше всего о войне.
Вон кто-то вошел с газетой. И к нему сразу же с ехидными вопросами:
— Что нового?
— Где нас бьют? По какому месту?
— Терпение… терпение, сейчас посмотрим.
Читающий бормочет отдельные фразы:
— В море тихо… Неприятеля не видно… Наших прибывает… Адмирал Макаров…
— Позвольте, позвольте. Как это? Ведь Макаров утонул вместе с кораблем?
— Ну вот он и сообщает оттуда.
Общий хохот…
— Да, — раздается другой голос, — каждый день побеждают, а все дальше откатываются. Если подсчитать, сколько тысяч мы этого самого япошку перебили и забрали в плен, то прямо удивительно, откуда у них вояки берутся. Страна-то маленькая, с одну нашу губернию будет. Врут, должно быть, все.
Официальным сообщениям никто не верил. В открытую критиковали бездарных генералов, рассказывали о взяточничестве, казнокрадстве, самодурстве чиновников.
