Теперь он будет жить под чужим именем. Переезжать из одного города в другой, скрываться от жандармов и филеров, ставить комитеты, создавать кружки и тайные типографии, а в случае провала начинать все снова. Работа профессионального революционера тяжела и физически, и морально. Она требует веры, страстной и непреклонной. И еще нужно по-настоящему ненавидеть мерзости российской жизни. А Вилонов ненавидеть умел. «Ненависть была как бы его органическим свойством, — писал о нем Горький, — он насквозь пропитан ею, с нею родился, это чувство дышало в каждом его слове. Совершенно лишенная признаков словесности, театральности, фанатизма, она была удивительно дальнозоркой, острой и в то же время совершенно лишена мотивов личной обиды, личной мести. Меня удивила именно чистота этого чувства, его спокойствие, завершенность, полное отсутствие в ней мотивов, посторонних общей идее, вдохновляющей ненависть».
Пароход подошел к Казани в полдень. Над Волгой висит раскаленное солнце. Жарко. Михаил спустился на грязную пристань, пробрался сквозь кричащую толпу торговцев-татар.
Трамвай потащил его по равнине мимо каменного шатра памятника воинам, погибшим при взятии Казани. С длинной дамбы виден почти весь город. На холме, у Казанки, белеют стены и башни кремля. Правее самодовольно выглядывают из зелени нарядные фасады больших каменных домов. За ними торчат башни минаретов и золоченые купола церквей. Внизу, ближе к Волге, в беспорядке жмутся друг к другу неказистые домики городской окраины. Еще дальше притиснута к самым берегам поймы татарская слобода. Минареты натыканы здесь чаще.
Явка привела Михаила на Покровскую 25. Дверь открыл хорошо одетый молодой человек,
— Могу я узнать у вас адрес зубного врача?
— Врач принимает только по пятницам.
— Я привез вам привет от Сократа.
— Жду уже третий день.
— Сколько будет семью восемь?
— Девяносто девять.
— Ну, что же, давайте, знакомиться, — сказал молодой человек, вводя гостя в комнату.
— Владимир Адоратский.
— Михаил Заводской.
Адоратский пригласил Михаила в свой кабинет (он жил в квартире отца — старого казанского адвоката). Первое, что бросалось в глаза в комнате, — книги. Они занимали два больших шкафа, аккуратными стопками лежали на столе и на тумбочке. Михаил с уважением погладил красивые книжные корешки.
Усадив гостя в кресло, Адоратский стал рассказывать. Совсем недавно он вернулся из-за границы, куда уехал весной, сразу же после окончания Казанского университета, уехал для того, как он сам выразился, чтобы закончить трудную работу разрушения обманов. В Женеве познакомился с Лениным, слушал его выступления, усердно читал нелегальную литературу, протоколы II съезда. В Казань вернулся большевиком. Приехал нагруженный грудой картонок, альбомов, бюваров. Все они были склеены из тончайшей бумаги особым клеем. Достаточно было такой картон размочить в теплой воде, как листки легко отделялись друг от друга. Просушив, их можно было свободно прочесть.
От заграничных новостей перешли к казанским делам.
Михаил исшагал город вдоль и поперек. И не столько по синим булыжникам Грузинской и Воскресенской улиц, сколько по гнутым улочкам окраинных слобод.
Потянулись нити на заводы Алафузова и Крестовникова. Здешние рабочие менее дерзки, чем на юге, но возмущение зрело и у них.
Оно бродило и томилось в людях. Уже в открытую ругали войну, бездарных генералов и министров, а иногда и к высочайшему имени добавляли крепкое словцо.
К вечеру у Михаила гудели от усталости ноги, но он был доволен: каждый день находил все новых и новых друзей.
— Ты прямо магнит какой-то! — восторгался Адоратский, видя, как Вилонов обрастает людьми.
— Подожди, мы еще разбудим твою сонную Казань.
В конце августа стали съезжаться студенты. Зашумела Марусовка — веселая студенческая слобода. Теперь Михаил целыми днями пропадал здесь, в этом странном городке. Постройки Марусовки в беспорядке лепились друг к другу, образуя бесконечные переулки, закоулки, дворы. Все здесь было щелистое, кривобокое, облупленное. Селились тут будущие и бывшие люди: начинающие артистки, бедные швеи, спившиеся неудачники, дешевые проститутки. Но в основном это было царство студентов. Они снимали углы, чуланы, чердаки словом, все, что можно было снять. Марусовка прельщала их дешевизной и близостью к университету. Сюда старались реже совать свой нос полицейские и жандармы.
