Дождавшись, когда мы вернемся на свои места, провожатый вернулся в кабинет и плотно затворил дверь.
Мы также молчали, лишь изредка вертели головой из стороны в сторону. Я – из интереса, а капитан – из каких-то своих побуждений. Через несколько минут дверь вновь открылась и нам на глаза попался все тот же поручник, на этот раз позвал капитана:
– Гражданин капитан, пройдите!
Поиграв желваками, Галецкий встал, поправил на себе парадный китель, после чего сделав несколько твердых шагов вперед, показал поручнику большой, размером с треть дыни кулак и как ничего не бывало, вошел в кабинет. "Местный" щегол покрылся красными пятнами, яростно посмотрел в спину капитану, после чего вслед за ним прошел в кабинет…
Время начинало невыносимо тянуться, казалось, я сижу в приемной (можно же так назвать этот зал ожидания?) целую вечность… Но, как известно, все кончается – ожидание тоже, и, вскоре появился все тот же офицер, позвавший меня. В уставной фразе не было ничего обидного, вот только смотрел на меня этот поручник как на грязь, что меня нисколько не смутило – великое множество раз, еще в той жизни на меня так смотрели! Причем часто, регулярно – начиная от школьных учителей, когда я в очередной раз не до конца сделал домашние задание, продолжая преподавателями во время сессии, которые периодически своим поведением как бы намекали – "заплати, и все – конец твоим проблемам" и, не заканчивался проверяющими на работе…
В общем, мне даже почему-то стало весело – поэтому оправив форму, я весело улыбнулся, подмигнул поручнику, и твердым, но не строевым шагом вошел в большую комнату, оборудованную под кабинет:
– Гражданин маршал, подпоручник Домбровский, по…
Беседы с маршалом Польши длились практически до утра без перерывов. Главнокомандующий, казалось, интересовался всем, что представляло какую-то ценность для вооруженных сил. Единственное, что во время нашей "беседы" меня несколько напрягало, это тот момент, что главную угрозу Эдвард Рыдз-Смиглы видел только в Советском Союзе, не воспринимая в качестве противника Гитлеровскую Германию – в памяти у него был тридцать восьмой год, когда не без участия Третьего Рейха, Венгрии и Польши был положен конец чехословацкой государственности, и, Польская Республика приобрела во владения Тешинскую Силезию, где поляков проживало меньшинство. В общем, "нерушимой стеной, обороной стальной" маршал собирался стоять против Красной Армии. От этого мне и пришлось строить свой доклад:
– Господин Маршал! Как известно, серьезную опасность как с политической, так и с военной точки зрения. Кроме того, исторически так сложилось, что Россия претендовала на наши земли, не важно, царская то, либо советская Россия!..
Судя по реакции главнокомандующего Вооруженными Силами Польской Республики, я попал прямо в точку – у него остались достаточно серьезные воспоминания о двадцатых годах, когда войска еще не "красного маршала Тухачевского" оказались на подступах к Варшаве и только из-за тупости главнокомандующего красных, так и не смогли занять столицу Польши.
– Я согласен с вами, подпоручик! От красных исходит серьезная угроза! И мы не должны допустить, чтобы русские вновь оказались под Варшавой!
Своими рубленными фразами, Эдвард Рыдз-Смиглы, судя по всему, выражал крайнюю озабоченность "недопущением большевиков к столице". Я же мысленно усмехнулся, вспомнив, что летом сорок четвертого Красная Армия уже стояла (или все-таки будет стоять?) под Варшавой, а в январе сорок пятого, совместно с Народным Войском Польским освободит столицу Польской Республики после ожесточенных боев. Впрочем, рассказывать об этом было никак нельзя, да и не нужно – не поймут-с. Так что, продолжаем гнуть свою линию в принятом направлении:
