- Не по уму ноша, - говорит Соломон, а Мария вдруг ошеломляется мыслью, что войны не могут быть оправданием, ибо зло не оправдывает зло. И сейчас ей стыдно, что сказала "войны" - значит, приняла их существование как уважительную причину несчастий своей родины. Ведь, Господи, сами же начинали, и сколько раз. Сейчас она поправится и все пояснит. Но тут Мария вспоминает, что мертвая, а значит, весь разговор бессмыслен, ибо он вне. Вне сущего.
Ее охватывает живой, какой-то очень конкретный страх: она доставит кучу неудобств Жорику и его семье. Ее ведь не только с этого чертового холма придется нести на руках, ее и отправлять в Москву придется, а это какие деньги и хлопоты!
Вот это беда так беда. Напросилась, приехала, и на тебе... А она последнее время думала: хорошо бы умереть - как исчезнуть. Не в том смысле, что пропасть без вести - это еще хуже. Но чтоб не отяготить. Выйти из дому и умереть на ходу. На ходу... Вот оно главное слово. Самой, силой своей перенести душу туда, где ей надлежит остаться, а потом в облегчении и вытянуть ноги. С ногами у нее все в порядке - они вытянуто лежат. Но все остальное ведь не то! Не там они лежат!
- Я неправильно умерла, - торопливо говорит Мария, - будут большие хлопоты. Второй у Жорика получается случай... Это ж какие надо иметь деньги и блат, чтоб меня отправлять.
И уже кричит криком.
- Перенеси меня как-нибудь на родину, - просит она, - на любое ее место, хоть в чистое поле. Хочу в свою землю. Она меня примет и глупую.
- Сама уйдешь, - сказал он и протянул ей руку, сухую и сильную. Всталось легко. Даже коленки не скрипнули. Она стояла на дороге. Она ощущала свое тело. Мягкое и теплое. И хотя она уже стояла и - наверное - могла идти, она не понимала слов "уйдешь сама". Какой-никакой, она медик, она много смотрела в микроскоп и знает, как все устроено изнутри. Сейчас перед ней в не очень свежей, скажем, рубахе Соломон. Он носит эти придурошные вьетнамки и из-за них выглядит слегка глуповато. Но это он! Истинно. Разве так может быть? Если она жива и та, которая знает мир в микроскоп, значит, нет и не было женщин, что иззмеились радугой. Нет Соломона, который сказал: "Уйдешь сама" - и подал ей руку.
- Объясни! - просит она его. - Объясни мне это. Я мертвая. У меня есть время слушать.
- Все объяснено, - грустно ответил он. - Все! - и пошевелил пальцами ног, а потом зацепил ими перемычку.
- Гадостная обувь, эти вьетнамки, - сказала Мария. - Я свои выбросила. Насмешка над ногой... Вообще-то, - добавила она, - я, конечно, пришла сюда сдуру, придумала поблагодарить за водопровод.
Видимо, некоторая общность ощущений - пальцы ног в общении с перемычкой успокоила Марию. Ей вдруг не захотелось больше виноватиться, дышалось легко и спокойно, а недавнее прошение помочь в хлопотах о ее смерти выглядело нелепым и смешным.
- С водопроводом, - ответил Соломон, - все вышло много хуже. Мне хотелось иначе.
- Обычное дело, - сказала Мария. - Колготишься, колготишься, а получается не то... Но водопровод, даже если он и не очень, - все-таки водопровод. Я как подумаю... Те, ваши, времена... Ни машин, ни буровых. И такие работы! В голове не укладывается...
Он засмеялся. Мария подумала обидеться, но засмеялась тоже. Да, она смеется над собой, потому что разве забыла, что все лучшее на земле было создано без машин и буровых? Софийский собор, новгородские фортификации... А пирамиды? А мексиканские каменные боги? Она же талдычит про буровые. Что за идиотка!
"Конечно, я не соответствую его уму. Он мудрец, а я, что называется, мимо шла. Я вообще должна молчать, как проклятая... А я возникаю..."
На этом слове Мария спотыкается. Кто из них возникает? Она с коляской и велосипедом или все-таки он взял и пришел, или не уходил, или он тут всегда, мальчика видел, который прибегал и окропил его гору. Кто к кому пришел?
- Ты, - говорит ей Соломон. - Ты забралась на мой холм - поблагодарить меня за водопровод. Спасибо! - он ей кланяется в пояс, как Дед Мороз на елке.
Странноватый, прямо скажем, вид: голые от колен ноги в этой обувке-вырви глаз.
Мария смеется, но тут же смущается.
- Поклонился, как Дед Мороз. У нас ведь зимы, зимы... Не знаю, почему подумала, - теряется она от собственного несоответствия.
- Дед? - спрашивает Соломон. - Это который бил, бил, не разбил?
- Нет! Нет! - опять смеется Мария. - Это другая сказка. Там били яичко.
- А, это когда два старых дурака колотили золотое яйцо?.. Ваши сказки забавны и двусмысленны. Меня всегда восхищало, что вы храбро читаете их детям. Не ведая того, даете им алгоритм. Но все втуне.
Мария не знает этих слов.
Ей стыдно, и ее берет зло. Видимо, Соломон понимает это, потому что говорит:
- Тебе пора идти. Иди с миром и ешь с веселием хлеб свой, но вот насчет вишневого компота... Остерегись косточек. У тебя в следующем году будет гнойный аппендицит. - Соломон улыбается, кончиком языка трогая зубы. - Хотя не дело - остерегать...
- Почему же? - не соглашается Мария. - Если можно предупредить...
- Давно предупреждено, - говорит Соломон.
