Мария снова заплакала. Кончиком языка она отлавливала слезы, умиляясь их теплой солоноватостью, мгновенно растворяющейся во влаге рта. Слезы были легкие и бессильные, рот же был жадным и горячим. Она жива. Она счастлива помучаться аппендицитом.
- Иди, - говорит Соломон. - Иди...
Мария вздохнула, думая уже о том, что спускаться всегда хуже, чем подниматься.
- Так как, ты говоришь, они называются? - спросил Соломон, слегка приподняв ногу.
- Вьетнамки, - засмеялась Мария. - Выкинь к чертовой матери.
- А мне нравятся, - смущенно ответил Соломон.
- В твоем возрасте они просто неприличны, - сказала Мария, но сказала уже холму, городу, небу, потому как все было на месте. А за поворотом тропы слышались детские крики и плач.
- Где вы там? - звала жена Жорика. - Мы спускаемся!
Мария видела, как дети бежали по тропе к мужчинам, за ними торопилась их мать, коляска и велосипед так и лежали на боку холма. Мария засмеялась.
"Так тебе и надо, - сказала она себе, - это твоя затея. Вот и тащи их вниз".
Но когда она подходила к велосипеду и коляске, вверх ей на помощь уже взбегал Жорик.
- Не суетись, - услышала она голос. Но это был не Жорик.
Перед ней кувыркалась птичка. Она то камнем падала вниз, то взметалась у самой травы, которая нервничала своим травяным существом от такой птичьей наглости. Птичка облетала голову Марии, как спутник Землю, и Мария слышала живой и теплый запах взлохмаченных и восторженно растопыренных перьев. Птичка сопровождала ее до самой компании, а потом взяла и улетела. Было в птичке и что-то слегка мышиное. Было.
- У вас сердце получше моего, - сказала Марии жена Жорика. - Я едва дышу, а вам хоть бы что...
- Ты же бегала за детьми, - ласково сказала Мария, - а я отдыхала.
- Ну, тетя, и что это за гора? - смеялся Жорик, подмигивая своему приятелю.
- Теплая, - сказала Мария, - и вся в морщинках.
- Ей же сколько лет! - гордо сказал Жорик, будто его рук дело - вечный надкусанный холм. Он даже плечи развернул, Давид-строитель. - Нигде ничего не было, а тут - все!
- Земля всюду была землей. И тут, и там, и незнамо где. Тоже мне новость! - вот кем не была жена Жорика, так это пафосной женщиной. Наоборот, чужой пафос заводил ее на плохое, на свару. Мария учуяла это и увела тему.
- Я там какого-то старика видела... Издали...
- А! - ответил Жорик. - Городской сумасшедший. Но он безобидный. Является то там, то тут. Не пристает...
- Глухонемой он, - сказала его жена.
- Слышит! Слышит! - поправил Жорик. - Языка нет. Забыл, почему...
Мария вспомнила, как кончиком того, чего нет, Соломон проводил по чувственному рту, а она тогда подумала: "Не выработался мужик..."
- Зимой и летом ходит во вьетнамках, - на этот раз Жорик сказал правду.
Странным было ее пребывание в ночном аэропорту. Жорик и жена отговаривали ее уезжать в ночь, они вообще были с ней милы после холма, и дети жались к ноге совсем по-родственному.
- Вы, тетя, как будто бежите, - сказал Жорик. - Но вас же никто не гонит, и диван нам не продавите.
Она их успокоила. Не бежит и не продавит. Хотя в какую-то минуту Мария чуть было не согласилась остаться, чтобы освободить Жорика от вины, той, раньшей, когда он легко отпустил мать и та перегрелась на тахане-мерказит. Но вовремя остановилась. Ветерок дунул с балкона и навеял совсем другое: пусть Жорик останется со своей виной. Пусть! Она бы очень удивилась, если бы узнала, что никакой вины тот не чувствовал и, более того, даже не мыслил, а покойную мать считал "дамой с кониками", то бишь фокусами. "Это у них в роду принято сняться и бежать черт-те куда, такая у женщин нетерпеливая злость", - объяснил он все себе.
Поэтому мысль Марии о вине племянника как вошла в окно, так туда же и вышла. Ей не за что было зацепиться. Сколько их, таких невостребованных мыслей, витают в воздухе, и оставшихся от веку, и родившихся в одночасье... Мы - мимо них. Они - мимо нас, живущих - как это сказал Жорик? - в нетерпеливой злости.
Мария сидела в удобном кресле, вокруг нее суетились приземлившиеся люди. Они отличались от тех, кто только еще собирался лететь. Радостью обретенной под ногами тверди. Она, твердь, в аэропорту была главной. Только одни радовались, что на ней. Другие паниковали, что ее покидают. Мария же в связи с отдаленностью времени вылета была как бы экстерриториальна. Ей было жалко и тех и других. И прилетевших, и улетающих, жалко человека в смятении, ибо не спасает нас прилет, равно как не спасает и отлет. Твердь и высь - они или есть, или их нет. В тебе самом. Сверхзвук только и может, что нарисовать на небе пушистый след.
В самолете подавали вишневый компот. Мария старательно собрала косточки и положила их в карман. Соседка справа сказала, что первый раз столкнулась с таким меню. На ее взгляд - "Я так много и разносторонне летаю!" - вишневый компот не входит в разряд международного стандарта напитков. Именно из-за косточек. Мария усмехнулась. Ты, женщина, не туда летаешь, думала она. Не в те стороны... Косточки в кармане были ласковыми, они обегали ее пальцы, как живые.
