— А он бузил? — удивленно спросила Ленка. — Это меня — меня! — выводило из себя ваше ложе. Надо же было придумать — поставить кровать под люстрой. Извращение какое-то.
— Ты хотя бы помнишь нашу кубатуру? — обиделась Александра Петровна. — Это тебе тогда досталась большая комната.
— Но кровати под люстрой! Фу-у-у…
Странно, что именно так все видела дочь. Получалось, что то, как она, Александра Петровна, придумала и как ей нравилось, было противно и покойному мужу, и дочери, но ей настолько нравилось, что на мужа она вообще наплевала, а дочь просто не заметила. Вот она, оказывается, какая есть. Такая разве не отравит?
А единственная дочь Елена стоит рядом и все подливает, подливает масла в топочку. Смехом, конечно.
— В тюрьме, говорят, такие пытки самые страшные — свет лампочки в глаз. Это была казнь, мамуля?
— А я? Я где спала? Не под той ли люстрой?
— Чего не стерпишь, чтоб другому насолить.
Александра Петровна так зарыдала, что дочь испугалась.
— Господи, мамуля, да я же треплюсь. Да вы же с папой были такая пара.
— Какая? — спросила Александра Петровна. — Скажи, какая? Это важно, мне это очень важно.
— Ну, слушай, — Ленка приготовилась говорить долго, умостилась на кухонном стульчике, стала загибать пальцы. — Слушай. Во-первых, единые требования. У других мама — одно, папа — другое. У вас не побалуешь. Даже когда правильно думать по-разному, вы думали одинаково. Во-вторых…
— Подожди! Подожди! Единые требования… Ты относительно себя?
— Я относительно жизни, — вдруг почему-то увяла Ленка. — Может, от этого папа и умер?
— Отчего?
— Ну… От единства, что ли… Ты травоядная, он млекопитающий, а ели одно… Кто-то должен был умереть…
— Ты считаешь — мы не подходили друг другу?
— Нет, вы хорошо спелись. То, что вас различало, вы сожгли на общем семейном костре. Да ладно тебе, мама… Папы уже столько нет…
— А при другом варианте — не со мной — он мог бы жить и жить.
— Он мог бы умереть в двадцать пять! — закричала Ленка. — В тридцать! Он мог бы стать Гагариным или уголовником. Мало ли? Ты что, фантастики начиталась? Откуда у тебя бред на тему, что было бы, если…
Явился из комнаты муж. Дочь повисла на нем.
— Спаси! Мамка меня замучила. Она просчитывает вариантности жизни. Скажи ей, скажи! Мы живем без вариантов. Варианты — это не у нас. У нас судьба. Чет, нечет… Жесткий фатум… Карма… И так будет сто, триста лет… Пока не отмоем кровь, которой все залили по шею, по маковку… Господи, как еще?
Ну все что угодно! Но такое! Они же говорили о семейном, близком, печальном, они папочку-покойника вспоминают, особенности его характера, причем здесь карма и кровь по маковку? А муж Ленку ласкает, по спинке гладит: «Успокойся, родная, успокойся! Ну, дурочка, ну…» И на Александру Петровну смотрит злым глазом. Она в нем читает: если вы, приходя к нам, будете доводить мою жену до истерики, то не ходить ли вам куда-нибудь в другое место?
— Она моя дочь, — сказала Александра Петровна этому глазу, но получилось это вроде невпопад. На мысленные слова надо мысленно отвечать, а то такое ляпнешь, что за всю жизнь не оправдаешься.
— Не морочьте себе голову разными кармами, — сказала Александра Петровна, идя к двери, — тоже взяли моду. И у кого? У нищей и голой Индии. Нет чтобы учиться у шведов или финнов. Посмотрите на себя в зеркало — мы европейцы. Цвет кожи, скелет… И вообще… Я читала про эти нирваны — опасная дичь. Сын моей знакомой, мальчик одиннадцати лет, где-то вычитал — у индусов! у индусов! — про наслаждение что ли смерти… И затянул себе петлю на шее. О матери он подумал? Каково ей? Так что читайте, читайте! Чет-нечет, фатум-статум… А жить надо чистоплотно и скромно…
Они смотрели на нее, как на ненормальную. Ну, во-первых, она вообще немногословна и если где и разойдется с речью, то уж не с детьми, конечно. Не хватало еще! Во-вторых, вид у Александры Петровны был подходящ! В процессе речи она почему-то расстегнула пуговички на кофточке, видимо, чисто нервно, и теперь они видели розовую комбинацию и черный лифчик с перекрученной лямкой и белое пятно, конфигурацией похожее на Черное и Азовское моря на карте. Азовское море Азовом — или Таганрогом? — упиралось под мышку и уходило в сумрак спрятанного тела.
Ленка бросилась застегивать мать, а та вроде ничего и не заметила, дала себя прибрать, продолжая осуждающе говорить и смотреть на зятя.
— У меня есть желание — побить вашу посуду. Потому что не могут чайники стать наполнением жизни. Я понимаю — книги. Соберите жизнь замечательных людей. Пржевальский. Антуан де Сент-Экзюпери… Мало ли… Или даже кактусы как явление природы, как разновидность флоры.
Дети не спорили. Стояли и слушали. Более того. Ленка кивала и повторяла: «Хорошо, мама, хорошо. Будет тебе флора, будет и свисток».
