В самом деле, слушай и записывай. И только одно смущало здесь Виктора: быстрота перемен, происшедших в сознании этой женщины.
— Весь вопрос в том, — сказал он, выбрав момент, — надолго ли вам хватит этого урока.
— Если на работу сообщат, так надолго, — с улыбкой ответила Таисия. — Мне придется тогда стенографировать не международные конференции, а заседания домовых комитетов и симпозиумы водопроводчиков, ну а Тонечку переведут на низшую должность.
Дома Тоня позвала Виктора в кухню (чтобы не слышал Андрюшка) и со слезами на глазах, взглядывая на него как-то незнакомо, отчужденно, стала выговаривать:
— Ну вот подумай еще раз: чего ты добился? Чего?
— А ты считаешь, что они так и должны были жить?
— Какое тебе дело, как они живут? Ты лучше подумай, как нам теперь жить, — продолжала она сердито. — Витаешь где-то в облаках, а сам для себя ни одной приличной вещи не достал — то Екатерина Гавриловна покупала, то я… Молчал бы уж!.. А женщины — везде женщины. Даже там, где они работают, всегда что-нибудь продается и покупается. Прямо на работу приносят зонтики, туфли, кофты.
— Откуда ты знаешь это?
— Я жизнь знаю.
— Не зарывайся особенно-то.
— Да что не зарывайся! Я сама носила зонтики… от Юлии… нашим сестричкам…
Тут Тоня уже по-настоящему расплакалась, но ей еще и высказаться надо, было, и она продолжала, всхлипывая и сморкаясь:
— Вот выяснится — и меня могут посадить… Тогда и полюбуешься!.. Порадуешься, как собственную жену на позор выставил.
— Что же ты молчала до сих пор, пряталась от меня?
— С тобой поделишься!
— Поделилась же, нашла время.
Тоня посмотрела в его глаза, тоже в этот момент недобрые, и вдруг высказала:
— Не любишь ты нас — ни меня, ни сына.
— Логично, ничего не скажешь!
— А что — нет? Если бы ты побольше со мной… может, я никуда и не ходила бы, и судов не знала.
— Ну и демагог же ты! — Виктор тоже начал разглядывать ее, как бы не узнавая. — Я считал, что хорошо знаю тебя, а теперь вижу, что ошибался.
— Ты все время про себя думаешь, что ошибся во мне. Тебе другую хотелось бы.
— Да откуда ты знаешь, что я думаю, черт возьми!
— Женщины все знают.
— Какие?
— А я что, не женщина?
— Ты просто дура!
Тоня пустилась в новые слезы, а Виктор повернулся и ушел в бабушкину комнату, где в нескучном одиночестве сидел перед телевизором Андрюшка. Виктор вплотную пододвинул свой стул к сыну и положил руку на худенькое ребячье плечо.
— Обожди, пап! — недовольно отстранился сын. — Смотри, смотри, как они!
На экране мелькала и шумела та особая нематериальная жизнь, которая все больше забирает власть над людьми, силой вламывается в наши дома, семьи, души. Кипят и там свои, придуманные страсти или тянется занудливая тягомотина, разыгрываются ссоры, звучат то музыка, то стрельба, возникают красивые пейзажи и лица, показывается вот прямо тут как на ладони, жизнь птиц и муравьев и всяких других существ, ведут свои открытые разговоры ученые и политики, без устали поют певицы и певички, а потом истерически визжат тормоза автомобилей… Вот и сейчас по горной извилистой дороге несутся друг за другом, будто привязанные, две прекрасные легковые машины: кто-то удирает, кто-то догоняет. Погоню показывают то вблизи, в упор, то с вертолета, и тогда сверху открывается такой радостный вид на горы и привольную долину внизу, что больше ничего и не хотелось бы, как перенестись туда, постоять где-нибудь над кручей, полюбоваться тамошней красотой, свободным парением орла и самому побыть хоть недолго орлом… Но вот там уже доездились. Первый летит, не спеша переворачиваясь, ударяясь о скалы и отскакивая от них, в глубокую красивую пропасть, на дне которой голубеет небесный ручеек, а второй, так ловко столкнувший с дороги первого, налетает сам на грузовик…
— Дзынь! — восторженно вскрикивает Андрюшка, которому, вообще-то, пора бы и спать.
— Там же люди погибли, — укоризненно говорит ему Виктор.
— Они все плохие, — машет рукой Андрюшка и продолжает смотреть чужую захватывающую жизнь. Ему сейчас совершенно нет дела до того, в мире или в ссоре его родители, сильно или не очень сильно любит его отец… и сейчас, может быть, это хорошо, что ему нет дела.
А родители легли в эту ночь в постель, отвернувшись и, насколько возможно, отодвинувшись друг от друга. Так, во взаимном отчуждении, собирались они и заснуть. Упорно молчали.
Так ведь и уснули! Без слова, без дружбы… И только в час серебряного ленинградского рассвета Тоня совсем для нее неожиданно проснулась, инстинктивно придвинулась к Виктору и прошептала:
— Я боюсь, Витя!
— Кого-чего? — сонно отозвался Виктор.
— Ее… Ты думаешь, она случайно на нас в суде посмотрела? Возьмет да и скажет, завтра насчет моих зонтиков…
— Завтра ей слова уже не дадут.
