— Насчет этого еще подумать надо, — отвечал Димаков. Наталья в своем свадебном наряде показалась ему по-новому красивой и соблазнительной… и вот уплывала из рук.
— Все передумано, Гена, — покачала она головой.
— Это еще как сказать, — продолжал Димаков. — Если ты забыла свои слова, которые на прощанье говорила, так я зато ничего не забыл.
— Может, и не забыл, да плохо помнил.
— Я на службе находился, а не на гулянке!
— Слыхала я, Геночка, и про службу и про гулянку.
— Сплетни слушала!
— От тебя-то я никаких вестей не получала.
— Не из каждого места можно писать. — Димаков напустил на себя таинственность.
— Да ты ведь когда отслужил-то?
— Ладно. Ты лучше рассуди, зачем бы я в Горицу возвращался? — начал Димаков новый заход.
— Ты домой вернулся.
— Дома я не живу, как видишь. И если б знал, что ты… не поехал бы!
— Так ты что, ко мне ехал? — усмехнулась Наталья.
— А к кому же еще!
Сказать прямо и ясно: да, к тебе, из-за тебя, из-за любви нашей! — Димаков не умел или не хотел и поэтому продолжал объясняться пока что вопросами:
— Ты подумай, где мне лучше жилось бы — в городе или в нашем лесу? Мне через год могли бы городскую квартиру дать, а я сюда приехал! Чего я тут не видал?
— Ты сам-то себя видишь ли? Понимаешь ли? — Тут Наталья почему-то вздохнула.
— Я все вижу и знаю, что делать, — загорелся Димаков. — Вот сейчас увезу тебя — и все будет о’кэй!
Было ли у Димакова обдумано все заранее или все прямо тут решалось — никому не известно. Он, пожалуй, и сам не мог бы сказать об этом с полной уверенностью. Но когда Наталья вздохнула, а потом, от его слов, перепугалась, то есть поверила его угрозе и кинулась к дверям, — он уже твердо знал, что будет дальше.
— Стой! — схватил он ее за руку. — И лучше не начинай скандалить — ты меня знаешь! Ты же сама сказала — пусть будет все по-хорошему. Вот и будет все по-тихому, по-соседски. Мы же не чужие люди, не первые встречные…
Димаков говорил и говорил, не давая Наталье опомниться, и все тащил ее за руку во двор и там, за углом дома, вдруг бесстыдно обхватил ее и начал целовать. И уж такое нашептывал ей на ухо, чего и раньше не говаривал. Наталья пробовала втихую, чтобы не услышали родители, отбиваться, но сил у нее оставалось все меньше. А может, и вернулось тут что-то прежнее, не совсем позабытое.
Так оказались они рядом с мотоциклом, и Димаков, вроде бы без всяких дурных намерений, предложил:
— Ладно, Наташа, не будем ссориться. Давай прокачу тебя на прощанье — и все!
Размягченно-безвольная, захмелевшая от поцелуев и неожиданных слов, Наталья послушно уселась на заднее сиденье… и окончательно опомнилась только в лесу, на охотничьей базе, в просторных хоромах егеря.
— Вот тут и будем жить, — объявил ей веселый Димаков.
Наталья смотрела на него испуганно и вопрошающе.
— Да ты не бойся его! — по-своему понял ее Димаков. — Пусть только сунется!
Он говорил о женихе Натальи — зоотехнике Муравлешкине. Это был тихий, не очень уверенный в себе тридцатилетний парень, В свое время он приехал в Горицу по распределению да так в ней и прижился. Ему понравились здешние места, да и сам он, как говорится, пришелся к месту. Его уважительно величали Михалычем, вся деревня сочувствовала его ухаживаниям за Натальей, а теперь вот…
Воинственно настроенный Димаков смотрел в тот темный угол своего жилища, где висело на стене ружье, а рядом на полочке лежали винтовочный ствол без приклада и ржавые гранаты — русские и немецкие, еще какое-то железо… «Дары леса», — называл он эту свою странную коллекцию.
Наталья села к окну, расплакалась, запричитала:
— Дура я разнесчастная! И чего мне, проклятой, надо было? Куда меня занесло, безголовую?
— Могу отвезти обратно, — ухмыльнулся Димаков, уже осознавший свою власть над нею.
— Я и сама уйду, если захочу!
Слезы у нее сразу высохли. Но сдвинуться с места она не могла и просидела у окна, может, час, может, два, глядя остановившимися глазами на заросшую травой поляну перед домом и большой дуб посреди нее. Дальше, за дубом, стояла зеленая стена леса, отгородившая теперь Наталью от всего мира.
В этот день было ветрено. Гнулись, показывая светлую изнанку листьев, ольховые кусты на опушке, разметали свои буйные косы березки, стоявшие во втором ряду, над ольшаником, и все более тугим и напористым становился ветровой гул над домом и в тайных чащобных глубинах за ним. Даже несгибаемый, неподатливый дуб тряхнул своей старой кудлатой головой, зашумел своей жестяной листвой.
Он был стар, но могуч. Настолько могуч и крепок, что о годах его и не думалось: сто или двести — какая разница? Он стоял посреди поляны, как непобежденный ратник, которому довелось пережить всех своих товарищей, — стоял одинокий и гордый, не позволяя приближаться к себе никакому другому дереву. Кажется, он не признавал теперь ни дружбы, ни вражды, рос по своему произволу, как только сам хотел, ни от кого не зная ни стеснения, ни зависимости.
Люди уже не могут так…
«Хоть бы умереть скорей!» — как-то спокойно и отрешенно подумалось Наталье.
