— Ну а я, по-твоему, не человек? — спросила Верочка с обидой. — Переживать не умею? Мне тоже многое еще не ясно, и как все будет дальше, я точно не знаю, но я верю, что все должно быть лучше — и колхоз, и работа, и мы сами. Я часто об этом думаю и всякие планы строю, хочешь, расскажу, как у нас все переменится, ну, допустим, через год?..
Поскольку Лена молчала, Верочка тихонько присела на сундук и мечтательно продолжала:
— Во-первых, Катя вернется. Ну я не знаю, как это выйдет, а только Катя должна вернуться. Совесть заставит. Мы же, по своей совести сюда приехали… И знаешь, мы уже, наверно, не будем доярками. То есть на ферме-то мы будем, но за нас все машины станут делать, только научиться управлять ими надо. Вот стационарную «елочку» Володя строит — это же целая доильная станция. Ты закончишь девятый класс, а то, может, сразу в десятый поступишь? Ты как-то говорила, что всего год в средней школе не доучилось. Конечно, придется материал повторить, но это же просто сделать, скоро свободного времени больше будет. Я первый курс в техникуме кончу, Аня — семилетку. А потом… — Верочка, сама дивясь собственным мечтам, смущенно улыбнулась, хотя и знала, что Лена не видит ее улыбки. — Потом всё будет нам доступно, только надо хорошенько захотеть, понимаешь? Бригаду мы коммунистической обязательно сделаем, пусть даже и Катя не приедет. Там в обязательстве ее фамилия стоит — как, по-твоему, заставят вычеркнуть, а? Марта Ивановна еще не знает, а может, забыла, но уж ежели увидит — сию секунду велит вычеркнуть. А мне не хочется. Просто рука не поднимается, до того досадно и жалко…
Лена не шевелилась. Верочка еще посидела немного на сундуке, сложив на коленях руки и глубоко задумавшись, затем встала и почему-то на цыпочках прошла к своей кровати. Кровать была деревянная и широкая, как полати; наверное, много лет назад на ней спали вповалку трое сыновей тети Паши, а теперь вот не осталось ни одного.
Верочка знала: старший из них погиб в последние дни войны под Берлином. Не война — работали бы они сейчас в колхозе, и радовалось бы материнское сердце, и люди говорили бы: добрых работников вырастила тетя Паша…
Вздохнув, Верочка тихо разделась и юркнула под одеяло.
С того дня и порвалась нить дружбы, еще недавно казавшаяся Верочке такой надежной и прочной. Лена больше не заговаривала о своем отъезде, но Верочка видела: какая-то неотвязная мысль мучит Лену, заставляет ее напрягать все душевные силы, и неизвестно, хватит ли у нее их. Вот это-то и беспокоило Верочку, тем более, что помочь подруге она ничем уже не могла. Все попытки заговорить с ней оканчивались одним и тем же: Лена тотчас раздражалась, кривила губы и грубо просила оставить ее в покое. Верочке оставалось только пожимать плечами. Ее поражало, что Лена, всегда такая выдержанная, хладнокровная, может вести себя так. «Уж уезжала бы, что ли, чем себя изводить, — в отчаянии подумала однажды Верочка, но тут же ужаснулась своей мысли. — А ну и вправду уедет, как же я тогда? Хоть бы с Володей поговорить, он-то чем дышит? Да как к нему подойдешь? Удивляюсь, как он тут еще держится. Говорят, пить даже перестал. Ну вот этому-то я никак не поверю. Он же всегда хвалился: я сам себе хозяин, никто мне не укажет, как и что… Нет, на Володю плохая надежда, чего уж там. Вздумает — только его и видели. Даже и проститься не зайдет, окаянный. Ладно, будь что будет, а Лену я пристыжу. Неужели у нее нисколько самолюбия не осталось?..»
А Лена и не помышляла об отъезде. Летучий Володин поцелуй жег ей сердце, против воли питал зыбкую надежду, и Лена, заранее решившись на любое унижение, искала с ним новой встречи.
Кукуруза подвела Осипова, Осипов — председателя колхоза… Больше, пожалуй, виноват был сам бригадир Бугров, который, хотя и соглашался весной с Логиновым, что кукуруза выгодная и вполне урожайная в этих местах культура, если к ней приложить руки, вскоре после сева начисто забыл о кукурузных полях. Видать, не дошли до его ума и сердца тогдашние доводы Логинова, и соглашался Бугров с ним лишь из приличия, чтобы не прослыть «консерватором».
Главное поле — десять гектаров — находилось на участке Алексея Осипова. За полторы недели теплых и солнечных дней кукуруза, как бы на зло маловерам, дала дружные, и богатые всходы. Тут бы Осипову провести рыхление, подкормить растения, прорежить рядки, но он, проходя мимо и невольно любуясь распушившимися бледно-зелеными и уже кое-где начинавшими желтеть стеблями, думал: «Гляди-ка, вся взошла как есть! Жалко, квадратов не получилось, а то бы можно культиватором проехать. А так где же людей на это дело возьмешь? Нехай! Она, видать, и так вырастет, теперь ей деваться некуда».
«Деваться» кукурузе действительно оказалось некуда. Гладкая, как столешница, с редкими трещинами, земляная корка не пропускала воздуха, недостаток азотистых удобрений тронул желтизной листья, стоявшие в рядках сплошняком растения отчаянно боролись за право выжить.
