Люди столпились у убогой юрты. Над толпой висела звенящая тишина, изредка перебиваемая далеким собачьим лаем или блеянием овцы. Всхрапывали кони, словно стараясь этим разрядить гнетущую тишину, столь непривычную в ауле в дневное время. Да и люди иногда перебрасывались шепотком, словечком. Огромное горе давило всей тяжестью — в этой убогой юрте умирал любимый певец массагетов — Зал.
Царица Томирис, приславшая своего лекаря, просила Зала приехать к ней и даже приготовила для столь желанного гостя белоснежную юрту, которая обычно предназначалась для самых почетных и важных гостей царицы. Но старый сказитель не пожелал покинуть бедную юрту, в которую он со своим поводырем зашел, чтобы испить водицы и где его внезапно сразил затаившийся недуг. В юрте находился сам Зал, безутешный Ширак и присланный Томирис лекарь, а снаружи у жаркого очага возилась разбитная вдова Паризад. Гордая тем, что любимый певец сакского народа предпочел ее бедную юрту хоромам самой царицы, Паризад не пожалела и зарезала свою последнюю овцу — кормилицу семьи, молоком которой питались ее маленькие дети — мальчик и девочка. Малыши сидели у очага и не отрывали жадных глаз от кипящего котла, в котором в клокочущем бульоне варилось свежее мясо, распространяя далеко вокруг невыносимо аппетитный запах, от которого с губ детишек капала прозрачная слюна. Они не понимали трагизма происходящего, и все их помыслы — помыслы вечно голодных ребят — были устремлены к этому вожделенному куску мяса, вкуснее которого нет ничего на всем белом свете. Они по-детски радовались своему предвкушению наесться до отвала, не подозревая, что их бедная мать со сжимающимся от боли сердцем думает о своем внезапном порыве гостеприимства и с ужасом — о голодном завтра своих детей. Нет, она не раскаивалась в своем поступке — упрямая и своенравная, она всегда поступала, повинуясь скорее первому порыву, чем здравому рассудку. По натуре добрая и отзывчивая, она из-за своей трудной судьбы, полной борьбы за выживание, из-за повседневных иссушающих забот о своих вечно голодных детишках, из-за житейских невзгод превратилась в сварливую и неприветливую бабу. Она научилась постоять за себя, и самые языкастые женщины в ауле, для которых высшим наслаждением было схлестнуться в острой жалящей перепалке с кем бы то ни было, все же избегали по мере возможности стычки с этой ядовитой Паризад. Но сейчас Паризад переживала свой звездный час и была вся преисполнена гордостью. Она, самая бедная жительница этого аула — беднее уже некуда, являлась предметом зависти самых зажиточнейших семейств своего аула. Надо же — нашел достопочтенный Зал у кого остановиться! И зависть была столь острой, что жена старосты аула, не выдержав, настолько ее раздражал самодовольный вид этой нищенки, нарушил тишину:
— Ты что же это, Паризад, последнюю овцу зарезала? Своих детей без молока оставила? Чем кормить-то будешь, горемычная? Взяла бы у нас скотинку — уж для такого гостя не отказали бы.
— Не примазывайся! Обойдусь как-нибудь и без твоей помощи.
— Зал — гость, божий гость, Зал для всех нас массагетов Зал! И его пребывание у нас — это большая честь для нашего аула. Давайте зарежем молодую телку для мяса и привяжем самую лучшую кобылицу, чтобы кумыса для нашего дорогого гостя было вдоволь.
— И ты не примазывайся, староста. Он мой гость, а не аула. Он даже к царице отказался переехать из моей юрты!
— Ох и гордячка ты, Паризад! Сама с голым задом ходишь, а туда же, с самой царицей равняться лезешь!
— На мой зад приятнее смотреть, чем на твою рябую рожу. А свой зад ты прикрываешь потому, что на твои костлявые и тонкие, как солома, ляжки и смотреть-то тошно...
— Ты что молчишь, староста несчастный, когда твою жену всенародно срамит эта паскудница? — взвизгнула старостиха.
— Скажи: "Иди с голыми руками на медведя!" — пойду! Скажи: "Приголубь!" — сплюну, а приголублю! Но вот связываться с этой проклятой бабой — уволь! Даже храбрый воин-джигит Ардак — ее муж предпочел враз погибнуть на поле боя, чем с ней мучиться долгие годы...
— Имейте же совесть, люди! Наш Зал умирает, а вы зубы скалите у самого изголовья умирающего!
— Так укоротите язык бесстыднице!
— Перестаньте!
— А что она...
— Люди, кто-то скачет во всю прыть...
— Целая куча народа...
— О боги! Да это же сама царица!
— Томирис со своей свитой!
— Да благословят ее боги!
И действительно, вздымая шлейф пыли, очень быстро приближалась кавалькада, впереди которой во весь опор летела на вороном коне царица Томирис. Все мужчины, почтительно прижав ладонь правой руки к сердцу, склонили свои головы. Женщины, сложив ладони на левом колене выставленной слегка вперед ноги, полуприсели, также склонив свои головки.
Озабоченная царица, ответствовав кивком головы на эти приветствия своих поданных, соскочила на ходу с коня и бросила поводья подбежавшему старосте. Повелительным жестом приковав к месту свою свиту, в одиночестве направилась к юрте, где лежал Зал. Из юрты выбежал встревоженный лекарь.
