Ширак с напряжением слушал деда, глаза его расширялись от ужаса. Он понимал, что происходит самое страшное, — дед уходит от него и навсегда. И вот губы Зала перестали шевелиться. Ширак застыл в ожидании чего-то, какого-то чуда, а затем начал с отчаянием теребить иссохшее тело старика, пронзительно крича сквозь рыдания:
— Не умирай, дедушка, не покидай меня!!!
Паризад
Обеспамятевший Ширак метался в горячке, и Паризад оставила юношу у себя. Царица прислала кое-какую живность, но, к удивлению всего аула, настолько скудную, что это никак не вязалось с обычно широкой и щедрой натурой Томирис. Помощь царицы ограничилась десятком овец и одной захудалой лошадью. В обильной скотом степи, где бедняком считался тот, кто имел хотя бы на одну овцу меньше сотни, такая "помощь" вызывала пересуды, и люди терялись в догадках. А разгадка была простая — царице не понравилась заносчивая хозяйка дома, ее жгла ревность и обида за то, что любимый и уважаемый ею Зал предпочел убогое жилище этой крайне неприятной женщины подготовленным ею покоям, с ее заботой и вниманием. Ей, Томирис, предпочел какую-то Паризад! Сыграла роль и вечная неприязнь между богатством и нищетой. К тому же Томирис была женщиной, а женщина всегда женщина, если даже она царица.
Оскорбленная до глубины души такой подачкой, Паризад немедленно хотела вернуть "подарок" назад, но, взглянув на мечущегося и тихо стонущего Ширака, на тоскливо-голодные глаза своих детей, лишенных последней кормилицы — овцы, зарезанной для Зала, смирилась, ломая свою гордость и плача злыми слезами, приняла эту царскую "милостыню", проклиная свою нищету. Принять-то приняла, но Томирис своего унижения не простила.
Как уже было сказано, Паризад была упрямой и своенравной женщиной, к тому же она была самолюбивой и гордой, не желавшей, подобно другим, унижаться, чтобы выпросить кусок мяса, брошенный небрежной рукой зажиточного сородича. Совсем еще девчонкой она стала женой, а потом очень молодой вдовой. Не больше трех-четырех раз она побывала наедине со своим мужем, однако ухитрилась родить ему двух детей. Муж погиб в одной из многочисленных стычек, которыми заполнена вся жизнь кочевника-массагета от самого рождения и до самой смерти, чаще всего преждевременной. Правда, злые языки утверждали, что муж Паризад добровольно предпочел смерть лютой жене. Да, горькая вдовья судьба превратила жизнерадостную счастливую девчонку в суровую сварливую женщину, умевшую постоять за себя в любых житейских переделках. Молодая вдова, не желая становиться по степному обычаю левирата женой старшего брата своего мужа — гнусавого и злобного старика, совершила безумно рискованный шаг: с малолетними детьми ушла из дома, из своего кочевого рода! То есть, по своей воле совершила то, чего больше всего страшились все кочевники, для которых изгнание из рода было самым страшным наказанием.
Молодая вдова с детьми нашла прибежище там, где его находили и другие беглые и бездомные бродяги, — в одном из аулов, принадлежащих царствующему дому массагетов. Таких аулов у Томирис было несколько. Они были населены самым разношерстным людом: изгоями, беглыми, бродягами, военнопленными. В них кроме массагетов и саков из других сакских племен можно было встретить и высоких белокурых северян, и низких скуластых с узкими прорезями глаз с северо-востока, и смуглых большеглазых южан из полдневных стран, и даже удивлявших уже привычных к разнообразной пестроте степного люда массагетов рослых, с черной как сажа кожей — негров! Неведомо как попавших в столь дальние от родных мест степные края. Впрочем, скорее всего они попадали к массагетам из Хорезма. У владыки этой страны телохранителями служили черные рабы, приобретенные на шумных невольничьих рынках многолюдных городов Шумера. Некоторые из них, вероятно провинились, бежали в раздольные степи массагетов.
Еще отец Томирис — царь Спаргапис стал расселять людей, отдавшихся под его покровительство, в аулы строго по ремеслам. Дочь не стала ломать установленного порядка, и в ее аулах жили мастера ремесел уже во втором или даже в третьем поколении. Это способствовало росту мастерства, и изделия из царских аулов пользовались большим спросом не только в степи, но и за ее пределами. Особенно охотно их скупали купцы из Согдианы и Бактрии.
