На одном вдохе долго под водой не просидишь. Я рванулся вверх и угодил в соседнее окно. Это было даже не окно, а скорее форточка: только-только просунуть плечи и голову. Я протиснулся в неё, и лягушки, сидевшие вокруг форточки, в ужасе запрыгали в сторону от воды.
Жутко было торчать в моховой дыре, свесив ноги в чёрную глубину. Но уж очень заманчив был этот чёрный мир на голубых столбах, мир умирающего озера.
Я отдышался, опять нырнул и быстро поплыл к соседнему, самому большому окну.
Будто луч прожектора бил сверху. И в синем свете, как снежные хлопья, порхали блестящие рыбки. Я поплыл к голубому лучу и невольно протянул вперёд руку: казалось, луч можно было потрогать. И даже толкнуть.
Но рука моя провалилась в луч и тоже стала синяя. И сейчас же по всему телу забегали мурашки. Это рыбки набросились на меня, как комары, и стали щипать кожу мягкими губами. Мелкие карасики, широкие, как бронзовые пятачки, щекотали бока и ноги, но мне не смешно: ведь делали-то они это от голода!
Раньше, когда моховой потолок не закрывал неба, на воду падало много насекомых, а под воду проникало много света. На свету разрастались водоросли, среди водорослей поселялись разные червячки и личинки. Рыбы были сыты и веселы.
Сейчас только редкие насекомые попадали в узкие «окна». И только под окнами, где ещё проникал на дно свет, шевелились бледные тонкие водоросли.
Озеро умирало, и вместе с ним должны были умереть рыбы. Караси попали в ловушку. И выход остался один — «окно». Но караси не птицы, им не вылететь через окно на свободу.
Вдохнув, я нырнул опять и поплыл к соседнему «окну». Карасики потянулись за мной и всё хватали и щипали меня холодными жадными губами.
Под соседним окном ворочались в грязи два больших карася. Завидя меня, они подплыли к самому моему лицу и уставились круглыми золотыми глазами. Толстые губы их шевелились: рыбы не то что-то пережёвывали, не то что-то шептали.
Стало не по себе: всё казалось, что рыбы пытаются рассказать мне о своей страшной судьбе и, может, даже просят о помощи…
Но чем я мог им помочь?
Мне не под силу соединить умирающее озеро с речкой или с другими озёрами. Моховой потолок не взломаешь и окна не сделаешь шире.
Скоро толстые голубые столбы, на которых ещё держится этот тёмный мир, превратятся в тонкие-тонкие лучики.
И жизнь озера повиснет на этих голубых волосках.
Тогда придёт самое страшное: большие рыбы начнут поедать своих же детей.
Мне стало так жутко в глубине, что я скорей взглянул вверх, где светилось широкое светлое окно.
Посредине окна что-то шевелится. Я потихоньку поднимаюсь вверх. У самой маски вижу тёмное утиное брюшко и красные утиные лапки.
Это дикая утка полощется в воде. Красные лапки машут, как два красных платочка: до свиданья, до свиданья, до свиданья!
«Ишь, какая ты быстрая! — думаю. — Вот схвачу сейчас за лапу, и будет не до свиданья, а здравствуйте!»
Я протянул руку к утке и остановился: утиное брюшко и лапки были облеплены карасёвой икрой!
Вот где спасение!
Утка эта перелетит на другое озеро и в нём посеет карасёвую икру! Караси не исчезнут бесследно, как озеро. Они разведутся во всех соседних водоёмах. И спасёт их вот эта плосконосая утка!
Не стал я хватать утку за лапки. Я с шумом вынырнул рядом; утка в ужасе крякнула, хлестнула по щекам жёсткими крыльями и унеслась.
И лучшего я ничего не мог придумать.
Посадили рыбоводы щуку в пруд с рыбой. Все так и ахнули: пустили козла в огород!
— Ничего! — сказали рыбоводы. — На то и щука в море, чтоб карась не дремал!
— Всё опыты да эксперименты! — не унимались зеваки. — Поглядим, кого осенью будете считать!
Лето прошло. Пришла осень. Стали считать.
Рыба в пруду отборная, упитанная, тяжёлая — одна к одной. И карпы, и сазаны, и караси. И щука тут — тоже пузо наела.
Дивится народ. А рыбоводы посмеиваются.
Они-то знают, что щука всё лето на них работала.
Мелкую сорную рыбёшку вылавливала и тем корм для хорошей рыбы сохраняла — это раз.
Больных рыбок глотала и тем здоровых от болезней берегла — это два.
Отяжелевших, матёрых гоняла, чтоб аппетит не теряли — это три.
Осталась в пруду рыба здоровая, крупная, жирная.
Что людям и надо.
Выходит, не так уж страшна щука, как её размалевали.
Пора — хуже некуда. Лужа мелеет, вода теплеет, дышать трудно. Тесно и голодно.
А в луже улитки, водяные жуки и клопы.
И всем воду подавай — чистую и прохладную. А где её взять, когда погода стоит отвратительная — сухая и солнечная. Не идёт золотое времечко, с ветром и дождиком! Ждут его не дождутся.
А солнце печёт, лужа мелеет, вода теплеет. Осталось от лужи мокрое пятнышко да посредине грязцы шлепок. А кто в луже жил, — никого не осталось.
Улитки: прудовики, катушки, горошинки, чашечки в грязь зарылись.
Жуки: плавунцы, водолюбы, вертячки — в другие пруды улетели.
Клопы: гладыши, гребляки, водомерки и «скорпионы» тоже улетели. Был один тритон — и тот в мох уполз. Так все и спаслись.
