Его собственная способность держаться на ногах могла вызвать только восхищение. Каждый раз, когда его равновесие было под угрозой, быстрым взглядом в сторону он находил подходящее место для приземления. Искусно используя движения лодки, он с достоинством умудрялся держаться на ногах. Его обычной практикой в таких случаях было невозмутимо осматриваться вокруг, как будто единственным его намерением было занять именно это место.
Мокрая до нитки фигура спустилась по трапу. Это был второй помощник. Запыхавшись, он объявил, что только что большая рыба перепрыгнула как раз над лодкой. «С левого борта была огромная стена воды, прямо как стена. Рыба выскочила как раз из нее и пролетела над пушкой — никогда ничего подобного не видел».
Я застегнул свой широкий страховочный пояс тяжелым карабином с вертлюгом и начал взбираться по трапу. Боевая рубка была в темноте, если не считать тусклой подсветки приборов рулевого. С мостика над моей головой донесся булькающий звук. Я подождал несколько секунд, чтобы бульканье утихло, затем рывком открыл люк настолько быстро, как только мог, выбрался наверх и захлопнул люк. В следующее мгновение я и все остальные были вынуждены укрыться за ограждением мостика, когда ударила следующая волна. Плотная масса воды толкнула меня в спину. Вокруг моих ног крутился водоворот. Прежде чем вода могла свалить меня с ног, я пристегнулся к главному прицелу и расклинился между перископом и обшивкой мостика.
Наконец я смог взглянуть поверх релингов мостика. При виде этого зрелища мое сердце почти остановилось. Море исчезло, и на его месте был вздымающийся горный пейзаж, с возвышающихся пиков которого ветер срывал пургу водяных брызг. Всеобщая белизна пронизывалась темными бороздами — черные руки, которые устремлялись туда и сюда, образуя калейдоскопические картины. Все, что оставалось от неба — это плоский серый диск, который почти касался серо-белого буйства воды.
Воздух был взвесью соли и брызг, ритуальный туман, от которого краснели глаза, немели руки и который быстро выстужал из конечностей тепло тела.
Выпуклое брюхо нашего главного балластного танка правого борта неторопливо выкатилось из крутящейся пены. Волна, которая подняла нас, начала опадать. U-A накренялась все больше и больше на левый борт, и задержалась в предельном угле крена на несколько секунд, быстро падая.
Последовательность больших волн неспешно пошла на убыль. Время от времени приходила волна с возвышавшейся над остальными пенящейся макушкой. Стена воды начинала вздыматься впереди нас, сначала медленно, затем все быстрее и быстрее, пока наконец она не разрушалась и ударяла по носовой части лодки как паровой молот.
«Глаза берегите!» — проорал Крихбаум. Волна взметнулась над боевой рубкой и накрыла нас. Крученый удар по спине, затем крутящаяся вода поднялась снизу до пояса. Мостик трясся и дрожал, по корпусу прошла сильная вибрация. Наконец носовая оконечность поднялась над пеной. Крихбаум что-то кричал. «Берегитесь — такие волны, как эта — смоет вас с мостика в два счета».
На несколько секунд U-A устремлялась во впадину между волн. Гороподобные белые волны зажали нас в ней. Затем мы снова поднялись. Подводная лодка скользила вверх по огромному склону, выше и выше, пока мы не зависли на пенящемся гребне и могли обозреть расколотое штормом море как наблюдатели на вышке. Нашему взору открылись не темно-зеленые воды Атлантики, а поверхность какой-то планеты в процессе мироздания.
Вахты были сокращены вдвое. Два непрерывных часа в согнутом положении и пристального всматривания было достаточно для любого. Когда подошло время смены, я с облегчением обнаружил, что мои конечности еще не настолько потеряли подвижность, чтобы я не мог спуститься вниз. В этих условиях никто не выдержал бы четырехчасовой вахты.
Я был настолько измотан, когда добрался до центрального поста, что с удовольствием растянулся бы прямо там же на палубе в своем мокром снаряжении. Зрительные образы и звуки проникали в мое сознание как будто через толстый слой тумана. Каждое мигание воспаленными веками приносило мучительные страдания.
Раздеться было невозможным без длительных пауз для восстановления сил. Мне пришлось сжать зубы, чтобы не вырывались стоны. Затем пришел черед самого скверного — гимнастическое восхождение на мою койку. У меня не было лесенки, как в спальном вагоне. Надо было занести правую ногу и оттолкнуться левой. Когда я наконец смог это сделать, мои глаза слезились.
Уже неделя, как мы штормуем, и впереди никакого просвета. Казалось невероятным, что наши тела могут выдержать такую пытку. Никакого ревматизма, ишиаса, прострелов, цинги, гастритов, никаких серьезных жалоб любого вида. По всем показателям мы были в прекрасной форме, как кнуты из сыромятной кожи.
ПЯТНИЦА, 49-й ДЕНЬ В МОРЕ. День апатичной дремы и напряженных попыток чтения. Я лежал в своей койке, слушая, как наверху шуршат волны. Верхний люк был закрыт, но не задраен, поэтому каждый раз, как захлестывало мостик, вниз устремлялись потоки воды.