Мичман прошел в корму. Проходя мимо, он заметил, что один из его вахты совсем плох. «Он просто сидит на палубе и его выворачивает наизнанку».
Один из машинистов изобрел новую моду. Уже трое матросов расхаживали с импровизированными «рвотными жестянками», подвешенными на шнурках на шее, как противогазы.
Я обнаружил, что невозможно выдерживать в одном и том же положении дольше пяти минут. Ухватившись левой рукой за край койки, я выгнулся вверх так, что моя спина прижалась к обшивке. Вскоре металлический холод корпуса обжег мою спину через тонкую фанеру, а алюминиевая ступенька в моей руке превратилась в лед.
Дверь камбуза открылась. Тотчас же давление на мои барабанные перепонки усилилось и каждый звук стал неотчетливым. Забортные впускные заслонки в штормовом море были закрыты, и двигатели засасывали воздух прямо из отсеков. Избыточное давление, вакууммирование, барабанные перепонки туда, барабанные перепонки сюда — кто бы смог заснуть при таком чередовании? Я зарылся лицом вниз и для опоры положил левую руку на край койки.
Койка, которая при первом знакомстве показалась мне такой узкой, стала чересчур широкой. В каком бы положении я ни находился, я не мог найти точку опоры. Наконец мне пришла в голову идея расклинить валик подушки между моим телом и краем койки. Она не вошла широкой стороной, только узкой. Теперь я лежал зажатый между панелью обшивки и подушкой как нож в ножнах — убогое замещение комфорта, но все же лучше, чем ничего.
Я вообразил себя как фигуру в анатомическом атласе с выделенными красным цветом и пронумерованными мускулами. Мой курс по анатомии в конце концов окупился: я по крайней мере мог дать имя каждому приступу боли. При нормальных обстоятельствах я носил на себе все эти волокнистые куски мяса без каких-либо эмоций, за исключением случайных моментов удовольствия, когда я чувствовал, как они сокращаются и расслабляются — полуавтономное и полезное оборудование, ладно спроектированное и гладко работающее. Теперь же система давала сбой. Она упиралась, протестовала, выдавала предупредительные сигналы: вот здесь внезапная острая боль, здесь ноющая боль. Множество отделов моего мышечного аппарата давали знать о своем присутствии в первый раз: шейная мышца, например, которая была мне нужна для движений головы, или поясничная мышца, которая помогала мне изгибать бедренные суставы. Мои бицепсы причиняли мало неприятностей — они были натренированными. А вот грудные мышцы причиняли мне неприятности. Я вынужден был лежать неестественно согнувшись, в противном случае они причиняли мне изрядную боль.
СУББОТА, 50-й ДЕНЬ В МОРЕ. Наброски в моей голубой записной книжке: «Бесполезное занятие — болтаться как мы посреди Атлантики. Ни единого признака неприятеля. Как будто мы единственный корабль в море. Льяльная вода и запах рвотного. Наш гардемарин находит погоду вполне приемлемой. Он разговаривает, как бывалый моряк[21]».
ВОСКРЕСЕНЬЕ, 51-й ДЕНЬ В МОРЕ. Ежедневное погружение для дифферентовки лодки, обычно воспринимавшееся как скучное занятие, стало даром небес. Мы с нетерпением ждали возможности вытянуться, дышать глубоко, стоять прямо, без нужды сгибаться или цепляться за что-либо.
«По местам стоять к погружению!» — объявлялся счастливый ритуал. Стармех становился за спинами двух рулевых на горизонтальных рулях. Произнося последние слова, он вынужден повысить голос, чтобы его было слышно за шумом воды, вливающейся в танки главного балласта. На глубине 15 метров он продул цистерны быстрого погружения. Зашипел сжатый воздух и послышался рокот вытесняемой из танков воды.
Стрелка глубиномера успокоилась на глубине 35 метров. Подлодка находилась почти в спокойном положении, но все-таки она покачивалась достаточно для того, чтобы по столу для карт катался туда-сюда карандаш.
Стармех отдал приказ закрыть все главные клапаны продувания. «Сорок пять метров», — распорядился Командир, но лодка продолжала покачиваться даже на этой глубине. Он принял свою обычную позу, упершись спиной в перископ. «Пятьдесят метров». Пауза, затем: «Voilà[22] — наконец покой».
Какое наслаждение! По крайней мере на час пытки не будет. Нельзя терять ни мгновения — скорее, скорее в свою койку!
В моей голове все еще шумело и ревело, как будто я привязал к ушам две большие морские раковины. Раскаты в моей голове утихли, но лишь только до некоторой степени.
Господи, как же у меня все болит… Я безвольно лежал, положив руки по бокам, ладонями к матрасу. Немного приподняв голову, я мог наблюдать размеренные подъемы и опускания своей грудной клетки. Мои глаза болели, хотя я не был на мостике. Пожевав губу, я почувствовал на языке соль. Наверняка все мое тело покрыто ей, круто засолено как соленая свинина или ребрышки. О, с каким удовольствием я бы сейчас съел кассельские ребрышки с кислой капустой, лавровым листом, перцем и чесноком! Странно, как быстро возвращается аппетит, как только уменьшается качка подлодки. С тех пор, как я ел по-настоящему, должно быть прошла целая вечность.