За ночь ветер превратил спадавшую зыбь в белозубые гребни зеленых волн. К счастью, волны теперь у нас были прямо по носу, а не в левый борт. Я не знал, что вызвало ночью смену нашего курса.
Залпы брызг кусали мое лицо. Вода проникала за воротник моей штормовки и стекала по груди и по спине, заставляя меня дрожать.
Направление ветра менялось, равно как и сила отдельных шквалов.
На почти непрерывный серый фон неба были наложены более темные облака, как курганы грязного хлопка. Всеобщая и угнетающая мрачность не смягчалась никакой более дружественной тенью, если только не считать белые прожилки на боках серо-стальных волн и грязно-белую пену на их гребнях. Мертвенно-бледное свечение отмечало то место, где должно было быть солнце.
В середине вахты небо впереди нас затвердело в стену черновато-серого гипса, которая простиралась от горизонта почти до зенита. И вдруг стена ожила. Щупальца паров простерлись и охватили небо, быстро гася последнее слабое свечение рассеянного солнечного света. Воздух постоянно становился все плотнее, наполненным тяжестью. Вой ветра стих, но временное затишье только оттеняло зловещее шипение волн.
И затем шторм ударил в нас. Он выпрыгнул из неясной темной стены с неожиданным неистовством, которое сорвало с волн их серо-зеленую кожу.
Волны, которые становились с минуты на минуту все более и более крутыми, надвигались на нас, как стая голодных волков. Небо было непрерывным мышино-серым пластом, казалось, неподвижным, за исключением мест, где несколько более темных заплаток на его в целом равномерной поверхности выдавали, что весь небосвод был в разрушительном движении.
Некоторые волны поднимались выше, чем остальные, как будто бы приведенные в ужас нависающим небом, но шторм бросался на них и срывал их содрогающиеся гребни.
Пение штормового леера становилось все пронзительнее. Он взвизгивал, ревел и завывал на каждой немыслимой ноте и степени интенсивности. Каждый раз, когда нос лодки зарывался в волны и леер погружался, его резкий голос моментально утихал, но только для того, чтобы возобновиться, как только мы поднимались из бледно-зеленого водоворота. Водянистые вымпелы, которые слетали со штормового леера, срывались и разрывались на куски ветром как старые тряпки — уносились прочь в мгновение ока.
Упершись спиной в основание перископа, я поднялся над обносом мостика достаточно высоко, чтобы держать под наблюдением всю носовую часть подводной лодки.
Ветер сразу же грохнул меня дубиной по голове. Это больше не было движущимся воздухом, эфирным элементом, а стало твердой материальной субстанцией, которая забивала мне кляп в рот, как только я открывал его.
Наконец-то шторм, который заслуживает названия «буря»! Я почти вопил от возбуждения. Прищурив глаза, я запечатлевал в памяти волны в действии, картины мира в агонии сотворения.
Потоки брызг хлестали по моему лицу и вынуждали меня укрываться за обносом мостика. Мои веки начали распухать, а ноги в морских ботинках промокли насквозь. Мои краги были равным образом бесполезными. Я давно уже передал их вниз насквозь промокшими. Суставы моих пальцев были белее, чем я их видел когда-либо — суставы прачки.
Ванна из листового металла, в которой мы съежились, сзади была открыта. Это не имело никакого права называться мостиком. Наше место наблюдения не имело ничего общего с закрытым мостиком надводного корабля, которое было сухим, теплым и безусловно предоставляло защиту от ударов моря.
Мостик подлодки U-A был не более, чем щитом или бруствером. Он был открыт сзади, и не предоставлял с этого направления никакой защиты, хотя волны могли опуститься на нас и с кормы.
Основное время вахты я провел по колени в крутящемся потоке, который дергал и тащил меня за ноги, как горный поток в паводок. Не успевала вода уйти в корму и через шпигаты, как уже снова звучал крик Крихбаума «Держись!» и следующий залп ударял по мостику. Я пригибался, как боксер на ринге, опустив на грудь подбородок, но коварные волны вместо прямого удара левой наносили мощный апперкот.
Чтобы удержаться на ногах, я вжался между главным прицелом и кожухом мостика. Было мудрено удержаться, хватая воздух легкими, когда весь отяжелел от мокрой одежды. Нельзя было надеяться только на страховочные пояса, как бы надежно они не выглядели.
Украдкой я взглянул в корму. Невозможно было ничего разглядеть дальше поручней и зенитной установки. Вся корма была укрыта толстым одеялом бурлящей пены. Выхлопные заслонки дизелей были невидимы, как и их клапаны забора воздуха. Двигатели вынуждены были всасывать воздух из отсеков подводной лодки.
Одеяло пены над кормовой частью лодки быстро утончилось и показалась корма, срывавшая последние его клочья. Белые усы воды струились по обоим бортам корпуса. Стали отчетливо видны выхлопные заслонки. Маслянистый голубоватый выхлоп дизеля поднялся в воздух и был сорван порывом ветра прежде, чем он смог расшириться.