Треклятый трос! Только его нам и не хватало... Может быть, какой-нибудь корабль, в спешке отходя от пирса, где глубина всего пять метров, утерял стальной трос, и мы при подходе зацепили его себе на винт? Да так зацепили, что всю ночь провозились и с трудом от него избавились благодаря смелому и находчивому Мочалину. Второй раз за короткое время он выручил наш корабль из беды.
Кем он был до службы на флоте? Короткие, сухие анкетные записи: москвич, металлист, метростроевец. Типичный путь комсомольца тридцатых годов.
Шел по этой дороге и Александр Мочалин. Так он оказался в Военно-Морском Флоте на Балтике мотористом на подводной лодке. Это было в 1937 году.
От ученика до главстаршины группы мотористов — длинный и крутой путь, каждая ступенька которого давалась нелегко. Но разве существуют иные, легкие пути к ратному мастерству и подвигу? Для меня Мочалин — олицетворение моряка. Со способностью к самоотречению, с готовностью всегда прийти на помощь и заслонить собой беду, если она угрожает товарищам. Сильный, волевой человек. Широкие плечи и крепко посаженная голова. Умные карие глаза.
Короткое мочалинское «есть!» звучит не как «будет выполнено», а как «сделано». Не было случая, чтобы его слова оказались необязательными. В этом сила Мочалина. Это объясняет выбор, который сделал командир боевой части в июне 41-го, когда надо было идти исправлять горизонтальные рули в открытом море.
— Пойдете со мной? — спросил тогда Крастелев.
— Есть, идти в цистерну!
— Готовьтесь.
— Есть!
Когда привод был исправлен, Крастелев сказал:
— Если бы на войне все так бесстрашно и быстро работали.
— Есть, так работать! — ответил Мочалин.
Это «есть!» прозвучало и сейчас, на Лавенсари, когда ни Вальцев, ни Миронов ничего не могли сделать со стометровым стальным тросом, намотавшимся на винт. Лишиться винта и идти в Кронштадт под одной машиной 60 миль — на это решиться мы не могли.
Возня с тросом длилась всю ночь и не дала нам возможности зарядить батарею, а за трое суток подводного перехода она сильно разрядилась. Люди устали от непрерывного кислородного голодания, нервного напряжения, которому подвергались в течение месяца — каждый день, час, минуту. Ведь за время этого похода мы прошли почти полторы тысячи миль под водой, 78 раз пересекали линии минных заграждений, на пяти из них подрывались, вражеские корабли сбросили на наши головы более 200 глубинных бомб. И все же всем смертям назло мы вернулись в родной Кронштадт, увеличив счет потопленных транспортов и кораблей противника с трех до двенадцати. Ради такого успеха стоило идти на риск!
И вот она — последняя запись Сидорова о немыслимом том походе:
«10 сентября. В 5.00 пришли на Большой Кронштадтский рейд, стали на якорь. В 6.00 снялись с якоря и пошли к пирсу в Купеческую гавань. В 6.30 подошли к пирсу. Нас встретили члены Военного совета Краснознаменного Балтийского флота и председатель Ленгорисполкома. На пирсе больше 500 человек...»
Итак, мы в Кронштадте.
Поданы сходни. Мой короткий рапорт командующему флотом адмиралу В.Ф. Трибуцу. Крепкие рукопожатия. По русскому обычаю он обнимает и целует меня, вслед за ним я в объятиях Петра Сергеевича Попкова. Встречающие вручают цветы. Щелкают аппараты фотографов.
Члены Военного совета переходят с пирса на подводную лодку. Адмирал Трибуц здоровается с выстроенным на верхней палубе личным составом, затем поднимается на мостик и обращается к экипажу и собравшимся с короткой речью. Затем экипаж сходит на берег, и со всех сторон тянутся к нам руки друзей...
