Дежурный капитан действительно смотрел на написанную Шамседдином комбинацию цифр озадаченно. Казалось, она что-то напоминала ему. Потому он, не говоря более ни слова, набрал предложенный Шамседдином номер.
– Дежурный по махачкалинскому погранотряду капитан Просвирин, – с волнением в голосе представился он в трубку. – Разрешите доложить… Только что в порту Махачкалы задержан гражданин России Халифов Шамседдин Кирманиддинович… На каком основании задержан? – переспросил капитан и несколько растерялся. Посмотрел вопросительно на прапорщика, однако тот отвернулся в сторону, не отвечал. – Старшего наряда не удовлетворили его документы… Да нет, документы вроде бы в порядке… Да, он гражданин России… На какой границе задержан? На нашей, в порту… Что? Возвратить документы и отпустить? – Брови капитана полезли вверх, и лицо приняло самое ошалелое выражение, какое только может быть. – Есть отпустить и извиниться, товарищ полковник…
Он положил трубку на место, растерянно посмотрел сначала на спокойно стоящего перед ним малорослого профессора ихтиологии, казалось, и не ожидавшего другой реакции от своего высокого московского заступника, затем на паспорт, который держал в руках.
– Приносим наши извинения, – казенным тоном заговорил капитан погранвойск. – Сожалеем, но такая у нас работа, проверять всех, прибывающих в порт… Охрана границы…
– Да, да, конечно, – Шамседдин благосклонно кивнул. – Я все прекрасно понимаю и не в обиде…
– Ну, вот и отлично! – бодро сказал капитан, возвращая паспорт ихтиологу. – Держите ваши документы, вы свободны. Желаем вам счастливого пути…
Принимая паспорт, Шамседдин вопросительно посмотрел на стоящего рядом с ним прапорщика.
– Что-нибудь не так? – вежливо поинтересовался дежурный капитан.
– Там, возле моего катера, часовой поставлен, – отвечал Шамседдин.
– Ах, ну да! – капитан кивнул. – Товарищ прапорщик! Проводите профессора Халифова к его судну.
– Слушаюсь…
При этом вид у прапорщика был немного разочарованный и сердитый. Ему решительно не нравилось, что высокое московское начальство приказало отпустить этого так называемого профессора. Однако приказ есть приказ.
Полковник Крягин взял со стола свою любимую курительную трубку из черного, прочного, как камень, дерева, набил ее табаком, раскурил от спички, с наслаждением затянулся ароматным табачным дымом. Потом уселся на диван, рассеянно оглядывая незамысловатую обстановку своей квартиры обычного военного в типовой гарнизонной девятиэтажке. Дым сизыми кольцами подтягивался к потолку, полковник напряженно думал.
Прослушивающее устройство в его телефоне могли установить спецы из ФСБ или какая-нибудь преступная группировка, которая обладала очень похожими ресурсами, материальными в первую очередь. Собственно, рассуждал полковник, вариантов тут было не так уж много. Если это дело рук местной мафии, то все это по меньшей мере странно: полковник разведуправления по Дагестану никогда не занимался ни рыбной, ни нефтяной, ни наркомафией, это просто не его круг ответственности.
Значит, остается местное управление ФСБ. Тут тоже возможны варианты. Приказ о начале негласного наблюдения за каким-нибудь высоким чином в разведке всегда принимается на самом высоком уровне, непосредственно начальником ГРУ, с санкции военной прокуратуры. Вообще-то полковник Крягин не чувствовал за собой никакой вины, не знал, за что бы его можно было начать прослушивать. Но допустим, там, в Москве, генералы чокнулись и вообразили, что он стал вдруг шпионом. Как говорится, от сумы да от тюрьмы… Сегодня полковник пробовал прозондировать обстановку.
В Москве у него были друзья, с которыми он вместе учился в академии, а потом некоторое время служил. Крягин прекрасно понимал, что никто напрямую ему не скажет: за тобой, мол, по таким-то и таким-то причинам назначили слежку. Но своим друзьям он верил и надеялся, что в случае чего они так или иначе дадут ему понять, что дело запахло жареным.
Сегодня, сидя в своем служебном кабинете, полковник долго болтал по телефону с одним из своих московских друзей. Болтал о всякой ерунде, спрашивал, как дела, говорил, какая сейчас чудесная рыбалка на Каспии, приглашал приезжать в Махачкалу, вместе порыбачить. Разговор был дурацкий, опасно балансирующий на грани нарушения субординации и использования служебной связи в личных целях. Однако полковник нарочно делал это, полагая, что если в Москве на него катят телегу, то в таком неформальном с виду разговоре это лучше всего почувствуется. Полковник напряженно вслушивался в интонации своего московского приятеля, генерала, между прочим. Тот спокойно и дружелюбно говорил, что с удовольствием бы, но служба…
