Она забежала к Артему, предупредила о побеге и направилась в палату Чеко. Она вглядывалась в его лицо, чтобы не пропустить момент, когда он очнется, но он выглядел так же, как все последние недели. Кристина сжала его руку и снова, как в каждое свое дежурство, легла рядом с ним, уткнувшись лицом в его шею. За закрытой дверью суетились медсестры, часть персонала торопилась домой, часть готовилась к празднованию внутри коллектива. Кристина слышала их голоса и шаги, но они будто доносились из другого измерения. Когда она ложилась рядом с Чеко, ей казалось, что и она находится на грани жизни и смерти. Ненадолго она освобождалась от забот, крепче прижималась к нему, обвивая руками его тело, чтобы удержаться на краю кровати, не упасть на холодный больничный пол — твердый и бесчувственный.
Под пальцами размеренно стучало сердце Чеко. Кристина ждала, то и дело поглядывая на время. Близилась полночь, и их никто не беспокоил. Вскоре она услышала бой курантов, доносившийся из включенного в ординаторской телевизора, а за ним возгласы и смех. В этот момент в палату вошла Мейза. Кристина встала.
— Слон уже вывез Короля, сейчас к нам поднимется. Сегодня просто идеальный день, в коридорах ни души.
Когда Слон зашел в палату с пустой каталкой, они втроем переместили на нее Чеко и беспрепятственно направились к выходу. Оказавшись на улице, Кристина запахнула пуховик и вслед за Мейзой залезла в фургон, сразу столкнувшись взглядом с лежавшим на каталке Артемом. В нем было что-то пугающе неприятное: то ли осуждение, то ли презрение. Он еще никогда не смотрел на нее так, но через мгновение его глаза стали пустыми: ничего, кроме глубокого равнодушия. Слон вкатил в фургон все еще не очнувшегося Чеко, захлопнул двери и сел на переднее сиденье. Они тронулись.
Артем прикрыл глаза. Чеко лежал, чуть скатившись набок. Кристина укрыла его одеялом и, вновь сжав руку, отвернулась к окну. Небо то и дело взрывалось залпами салютов. Кристина завороженно наблюдала, как, запущенные чей-то рукой, они раскрашивали небеса в безумные краски, зажигали их ярче любой звезды и обнимали мир огненными лепестками. Красиво. В этом была какая-то сила: человеческая, рукотворная сила, способная зажечь небеса, заставить их танцевать придуманный людьми танец. И пусть это только на несколько секунд, пусть он померкнет, оставив после себя запах дыма и горстку пепла. Лучше так, чем танцевать под диктовку небес.
Последний месяц Артем много думал. Двигаться было больно и трудно, и почти все время он лежал с закрытыми глазами, вслушиваясь в жужжание аппаратов, голоса медсестер, шаги и скрежет дверей. Ему хотелось стонать от мысли, что он снова прикован к постели: в третий раз за последние полгода. Такими темпами, быть может, жить осталось недолго, и от этой мысли становилось до странности легко.
Пятнадцать лет. Этот ад длится уже пятнадцать лет. Как же он устал.
Он думал о том, как долго умирала мама, и как его жизнь изменилась навсегда после ее смерти. Ему было одиннадцать. Он потерял ее, но у него оставался отец, дом, в котором он вырос, школа и друзья. Жизнь еще казалась нормальной на поверхности, но вскоре и этого не стало. Артем не хотел вспоминать, но не мог сопротивляться. Лгать самому себе уже не получалось. Он злился. Злился на отца. За то, что последние пятнадцать лет жил жизнью, которую не хотел. За то что до сих пор продолжал ею жить.
Дни тянулись бесконечно: одни и те же процедуры, одни и те же звуки, а чаще удушливая тишина и никакого выхода. Кристина забегала редко, рассказывала о каких-то планах и исчезала. Порой, когда сознание уплывало, он будто чувствовал ее присутствие, но, открыв глаза, видел перед собой Шанти. Она приходила почти каждый день, иногда брала с собой ребенка, и сидела долго, ничего не говоря.
Визиты Шанти принесли разнообразие в его новую больничную жизнь. Он начал исподтишка разглядывать ее, сначала от скуки, а затем уже потому, что не смотреть не мог. Изучал ее, сидевшую неподвижно у его постели, и с каждым разом замечал все новые детали: густые волосы, заплетенные в косу, маленькую родинку на правом виске, серьезный задумчивый взгляд глубоких шоколадных глаз, тонкие губы, маленький подбородок, смуглую шею… Вишневое платье, желтый свитер, джинсы… Когда она перестала носить сари? Когда она стала… Он сам не знал, каким словом описать ее, но чувствовал, что почему-то млеет, и что руки чешутся написать ее портрет.
Она ловила его взгляды и слегка вздрагивала, но не отворачивалась, только немного сдвигала брови, как будто ей больно, и так невыносимо хотелось изобразить эти брови и эти глаза, в которых вспыхивало пламя: вот так, как есть. Какая необыкновенная красота…