— Очнулась, наконец, — тихий высокий голос песней коснулся слуха девушки.
— Очнулась?! Приветствую тебя, царевна! Я Ила, а как зовут тебя?
Ладонью заслонив глаза от солнца, Акме смогла разглядеть лица, склонившиеся над нею, и потеряла дар речи. Глаза ее видели только эти лица и тотчас забыли о радости бытия.
У женщины, на чьих коленях покоилась голова Акме, правую щеку покрывали глубочайшие шрамы, будто кожу ее вспахивали, как землю. Был поврежден и правый глаз, кожа век напоминала кожуру картофеля, брошенную в костер. Когда женщина повернула голову свою в сторону, то Акме увидела на коже ее безволосой головы жуткие язвы, будто волосы ее выдирали целыми локонами, а раны осыпали солью.
Дрожащей рукою Акме дотронулась до своего лица и обнаружила лишь несколько тонких царапин, рану в уголке губ, рану на лбу. Волосы же ее были на месте и сохранили свою длину.
После она увидела девочку-подростка с длинными светлыми волосами, стянутыми в грязный пучок, и испачканное в пыли нежное лицо, не тронутое ни побоями, ни шрамами.
— Где я? — прошептала Акме.
— Мы едем в Кур, — успокаивающе произнесла женщина.
Акме нашла в себе силы сесть и оглядеться. Повозка была наполнена людьми разных возрастов с разными увечьями. Повозок было пять. В каждой, окруженной целым отрядом вооруженных коцитцев верхом на лошадях, — по десять-одиннадцать человек. Здесь были и дети, и взрослые, и старики. Одна женщина с окровавленной щекой держала в руках вечно плачущего от жары, жажды и голода младенца. Подавив тошноту и ком, подступивший к горлу, Акме спросила, указывая на мать с младенцем:
— Как давно она пила и ела?
— Она новенькая, — сказала девочка по имени Ила, с детской непосредственностью разглядывая Акме широко распахнутыми голубыми глазами.
— Она все еще кормит ребенка грудью?
— Беспокойся лучше о себе, — хмыкнул мужской голос за ее спиною. — Ей плевать на тебя.
— Сатаро! — с укоризной пробормотала женщина, протягивая Акме деревянную пиалу с водой.
Девушка обернулась и с трудом сдержала вздох и жалости, и отвращения. Сатаро был темноволосым крупным широкоплечим мужчиной средних лет с красивыми стальными руками, длинной толстой шеей и могучей загорелой спиной. Но лицо его, увидев однажды, нельзя было забыть никогда: рядом с носом зияла огромная багровая рана, ставшая шрамом, глубоким и уродливым, перечеркивавшим всю правую щеку. Огромные светло-серые глаза его с длинными пушистыми ресницами были затуманены и обращены в себя. Жесткий волевой подбородок с ямочкой и губы его были не тронуты, а одна из кистей была перевязана черной материей — на ней не хватало нескольких пальцев.
Увидев, как нежное лицо его новой спутницы зеленеет, плечи Сатаро опустились, он потупился и негодующе отвернулся.
— Не печалься, девочка, — тихо поговорила женщина. — У них в той повозке есть и вода, и еда. Просто у нее пропало молоко. Вот дитя и плачет…
Акме осмотрела себя. Пропотевшая туника ее была перепачкана грязью и кровью. Пыльные волосы слипшимися от крови прядями лежали на плечах. И невозможно понять было, исходил ли столь отвратительный запах от нее или от всех тех людей, что окружали ее.
Коцитцы забрали сумочку с лекарственными травами, кореньями, порошками и прочими лекарствами, которую Акме всегда носила на поясе и пользовалась ею уже несколько лет. Без нее она была как без рук.
— Поблагодари Небо, что тебя не лишили одежды, — улыбнулась женщина, разглядывая Акме, которая в ужасе ощупывала себя. — Они любят поиздеваться. Особенно над юными девственницами… Мое имя Мирья.
— Что такое Кур? — спросила Акме. — И зачем они везут нас туда?
— Кур — это второй Коцит, — сказал один из мужчин с седыми волосами без руки и с растерзанной ногой; на лице его с нетронутыми чертами от висков до мочек ушей были прочерчены глубокие кровавые линии, будто мучители желали вырезать лицо его и сделать из него маску, начали свое дело, но не закончили. — Нас везут на празднество.
— Какое празднество?
— Этой ночью у них праздник, — отвечала Мирья со своей чудовищной безмятежностью. –
— А что будем делать мы на их празднике? — осторожно спросила Акме, страшась услышать тот ответ, который уже знала.
— Развлекать их, — просто, будто говорила о семейном ужине, ответила ей Ила, садясь на колени к Мирье.
Каким образом они буду развлекать коцитцев, девушка не сомневалась. Она с погибающей надеждою в глазах оглянулась на тот путь, что они проехали. Коцит остался далеко позади и стал едва заметным темным холмом. Малахитовые дали и берилловый Кандох сливались с небесами в единое полотно, окутанное золотым маревом, а на горизонте не было ни души.
— Не бойся, дитя мое, — говорил чей-то добрый голос в соседней повозке, обращаясь к мальчику лет десяти. — Стойко должны принять мы муки…
«У меня другой конец, — в гневе думала она, в отчаянии сжимая зубы. — Если мне суждено умереть, то в Кунабуле, но не здесь…»
