Кивнув кому-то за спиною Акме, Мирослав направился к кругу с факелами, а девушку задержали трое высоких мужчин.
— Вы будете наблюдать отсюда, — заявили они.
— Наблюдать что? — испуганно выдохнула та, будучи не в силах оторвать взгляда от несчастного.
Мирослав спокойно подошел к неизвестному связанному, наклонился к нему, испытующе заглянул ему в глаза, будто попытался проникнуть в душу, что-то тихо проговорил, затем занял место на небольшом земляном валу напротив, сев прямо на прошлогодний настил.
Мирослав долго говорил с избитым, измученным пленником, но Акме не слышала ни слова с подобного расстояния.
— Что он сделал? — невольно вырвалось у нее.
— Он просился покинуть Верну, — ответил один из саардцев. — Но Мирослав не разрешил. И тот пытался бежать.
Акме почувствовала, что колени ее слабеют. Теперь она поняла, что именно желал Мирослав показать ей.
Несчастный был слишком измучен, чтобы на избитом лице своем отразить мольбу о пощаде. Голова его то покорно опускалась, то испуганно взмывала вверх с горестно горящими глазами, а Мирослав все говорил, не получая ответа.
Наконец, он небрежно махнул рукою в сторону, и к несчастному подошел высокий мужчина с внушительным топором. Среди собравшихся Акме заметила Цере и, к глубокому ужасу своему, Цесперия, который был столь поглощен допросом, что не заметил ее.
Осужденный с ужасом взглянул на топор и срывающимся голосом заорал: «Пощады! Пощады!»
Истерика его затянулась. Любезная улыбка Мирослава превратилась в прямую жесткую линию, выражение лица стало безжалостностным, а вечно сверкающие глаза покрылись льдом и застыли на мужчине, который в забытьи катался по земле и едва не лез к Мирославу целовать носки его сапог.
«Казнить за это?! — в душу Акме вкрался обморочный страх. — Они бессердечны! Они убийцы!»
Наконец, Мирослав лениво взмахнул рукою, несколько солдат прижали его к земле, топор стрелою взлетел в воздух и обрушился на шею осужденного. Даже издалека Акме услышала сдавленный вопль, глухой стук, хруст раздавленных позвонков; громогласные предсмертные бульканья оглушили округу.
— Руби вернее, чертов ты дровосек! — послышались сердитые окрики.
Топор вновь взметнулся и вновь обрушился. Обрызганные кровью солдаты что-то заорали. И лишь после третьего удара топор был брошен на землю, а солдаты кинулись усмиряли в агонии дергавшееся обезглавленное тело.
— Вы что, не могли найти заточенный топор, дармоеды? — грозно заорал Мирослав во все горло.
Палачи что-то забормотали в свое оправдание, а Акме, едва удерживаясь на ногах, в отчаянии вскрикнула:
— Звери!
И на нетвердых ногах бросилась прочь, обратно в Верну. Мирослав отозвал стражу.
Акме бежала, не разбирая дороги. Из груди ее громом вырывались рыдания. Перед нею вновь стоял Коцит со всеми своими неожиданными ужасами.
— Звери! Звери! — стонала она, выбегая из леса.
Сквозь забытье свое Акме поняла, что то было ей предупреждением. Стена тупика взмыла ввысь, до самых небес, будто злосчастный топор мирославцев. Если она захочет уйти, её убьют. Или убьют Гаральда.
Ворвавшись в дом, девушка забилась в угол отведенной ей маленькой комнаты, осела на пол, обхватила голову руками и безудержно, испуганно разрыдалась.
«Бежать отсюда, — думала она, зажмурившись. — Безоглядно. На свободу. Лучше сгинуть в Кунабуле, нежели вновь видеть эти изуверства. За что же мне, Господи?.. Я не могу больше!»
Она громко молилась, щеки ее были красны от слез, а перед глазами вновь и вновь в поднебесье взмывал топор и глухим стуком вгрызался в несчастную плоть. В ушах гремел бессердечный вопль «Руби вернее!», хруст позвонков и предсмертные хрипы осужденного.
В комнату вбежали Августа, Града, а Каталина осталась в коридоре, хмурая и бледная.
— Каталина, — твёрдым голосом крикнула Града. — Убери Августу, принеси воды и успокаивающей настойки.
Женщина подбежала к Акме, в ладони взяла ее перепуганное лицо и прошептала:
— Что случилось, дитя? Кто тебя обидел?
Узрев Граду, Акме страшно дернулась и прижалась к углу, будто пыталась в него вдавиться.
— Нет-нет-нет!.. — отчаянно залепетала та, слабо сопротивляясь.
Ей казалось, что руки непременно всех саардцев были замараны кровью несчастного, пытавшегося отыскать счастье свое в другом месте. Они убивали всю свою жизнь, самых невинных, ни в чем не виновных.
Града увидела, что слезы девушки не были капризом. Ею завладела страшная истерика, похожая на панику, в которой люди сходили с ума или сводили счеты с жизнью.
— Каталина, помоги мне!
Женщины с трудом поставили Акме на ноги, после усадили на постель.
— Что это? — взвыла девушка, когда Каталина поднесла к губам ее пиалу с прозрачной жидкостью.
— Вода, — последовал ответ. — Пей.
— Нет, — девушка разрыдалась еще сильнее и замотала головою, будто маленькая, разве что не застучала ногами.
— Пей, — строго повторила Каталина и с силой влила ей в рот воды.
Жидкость травяной горечью обожгла горло Акме, и та, в помрачении своем не узнав успокаивающих капель, подумала о том, что ей подсунули яд.
