Я разделся. Но ощущение было дикое — оказывается, я так привык к одежде, что без нее чувствовал себя беззащитным. К тому же мне было жалко моего ножика. Вошла молодая женщина в белом халате.
— Это несправедливо! — вырвалось у меня.
Спонсор на меня не смотрел.
— Поместите объект в восьмой бокс. Никого к нему не подселять. Я сам буду им заниматься.
У девушки было скуластое мужское лицо, очень светлые глаза и тонкие губы. Волосы причесаны на прямой пробор и стянуты назад. Я подумал, что она не умеет улыбаться.
— Он не кусается? — спросила Людмила.
Серьезный вопрос развеселил спонсора.
— Ты не будешь кусаться, Тим? — спросил он, и его голос дрогнул от смеха. Его маленькие медвежьи глазки сверкнули.
— Я насильник, — сообщил я девушке.
Я заметил, что спонсор, как бы спохватившись, прячет за спину мою одежду.
— И не мечтайте, — сообщила мне девушка. — Я вооружена.
— У вас есть чувство юмора? — спросил я.
Девушка посмотрела на меня как на сумасшедшего. Чувство юмора, которое бывает даже у спонсоров, здесь не котировалось.
Людмила повела меня через широкий асфальтовый двор, на котором в порядке, столь любимом спонсорами, были расставлены качели, турники и прочие приспособления, предназначенные для укрепления тела будущих любимцев. Я шел рядом с ней, стараясь чуть отставать, потому что меня смущала собственная нагота, которой Людмила вовсе не замечала. Людмила время от времени быстро и как бы мельком оглядывалась, проверяя, не намерен ли я совершить на нее нападение. Я скалился в ответ, и в глазах ее вспыхивал страх.
С облегчением она провела меня в бетонный дом, открыла дверь в комнату, не спуская с меня настороженного взгляда, зажгла под потолком тусклую лампу. На полу лежал тонкий матрас.
— Тут будешь жить, — сказала она.
— А где постель? — спросил я, хотя отлично знал, что любимцам, к каковым я теперь вновь принадлежал, постели не положено.
— Обойдешься, — сказала Людмила, отступая от меня.
— Я привык на ночь читать.
— Заходи внутрь! Мне некогда! — Ее рука потянулась к поясу. Я знал, что ее пистолет не убьет, но парализует. Этого мне тоже не хотелось. И подчинился. Дверь за мной со стуком закрылась, в ней повернулся ключ. Надо было понимать это как пожелание спокойной ночи.
Ночь я провел беспокойно. Матрас был жестким, и я чувствовал сквозь него бетонный холод пола. Узкое окно было приоткрыто, и к утру стало так холодно, что я постарался завернуться в матрас, но из этого ничего не вышло.
Остаток ночи я провел сидя на матрасе. В восемь питомник стал просыпаться — я услышал снаружи детские голоса, плач, кто-то пробежал по коридору. Я подошел к двери и попробовал ее открыть. Дверь была заперта. Я постучал. Никто не думал меня выпускать. Я начал прыгать, чтобы согреться, потом сто раз отжался от пола. За этим занятием меня и застала Людмила, приоткрывшая дверь.
— Пошли, — сказала она, вместо того чтобы поздороваться, — я покажу, где ты будешь есть.
— Надеюсь, у собачьей будки, — сказал я.
Людмила пожала плечами. Я понял, что она считает меня психически неустойчивым животным и не понимает, почему я попал сюда, а не на живодерню.
Преодолев в очередной раз стыд от собственной наготы, я последовал за Людмилой.
Перейдя снова двор, мы оказались перед широкой лестницей, которая вела к особняку с колоннами. Поднявшись по лестнице и войдя в широкие двери, мы попали в холл, из которого две лестницы полукольцами вели на второй этаж. Но мы туда не пошли, а повернули направо, к двери, из-за которой доносились гул голосов и звон посуды.
Войдя туда, мы оказались в столовой — обширной комнате, облицованной темными деревянными панелями и залитой утренним солнцем, вливающимся в многочисленные высокие окна. Там стояло десятка три столов и столиков, за которыми и сидели обитатели питомника.
Ближе к окнам стояли столики для малышей. Несколько женщин, одетых в белые халаты подобно Людмиле, ходили между столиками и при необходимости помогали малышам управляться с ложками и хлебом. Чем дальше от окон, тем выше становились столы и стулья. Неподалеку от дверей за столами сидели любимцы восьми-десяти лет, явные переростки. Как потом оказалось, это были невостребованные любимцы. Если на них еще некоторое время не будет заявок, их, вернее всего, отправят на какие-нибудь работы.
Но большинство столиков было занято любимцами в возрасте от трех до пяти лет, именно таких обычно и разбирали по семьям.
Я не успел как следует рассмотреть эту галдящую толпу, потому что Людмила отвела меня в угол, возле раздачи, за взрослый стол, за которым сидел мрачного вида усатый брюнет в белом халате, видно, из местных работников. Она велела мне сидеть, а сама принесла из-за загородки две миски с кашей, а мрачный мужчина указал мне на нарезанный хлеб в миске посреди стола, как будто сомневался в моей способности догадаться о назначении хлеба.
Я молча взял ложку и принялся за кашу. Каша была недосолена. Я спросил Людмилу:
— А где у вас соль?
Людмила переглянулась с мрачным типом в халате.
Тот сказал:
— Соль в каше уже есть.
— Вот именно, — сказала Людмила. — Мне нравится.
