— Отойдем к кустам. У меня мало времени. Меня могут выследить.
Она послушно пошла за мной к темной массе кустов, но остановилась, не заходя под их сень. Боялась. Не совсем верила, что я — это я.
— А где же ты? — спросила она. — Кто теперь твои спонсоры? Ты бродяга?
В голосе звучало привычное для домашних любимцев презрение.
— Я хочу, чтобы никаких спонсоров больше не было.
— Как так не было?
— Чтобы они улетели. Или погибли.
— А мы? — Она даже отступила на шаг от меня.
— А мы будем жить.
— А кто нас будет кормить? Кто будет гулять с нами?
Я уже привык к таким искренним филиппикам. А чего вы хотите от людей, которые не знают ничего, кроме пищи, прогулки и хозяйской палки или ласки?
— От тебя плохо пахнет, — сказала она, — как будто ты не мылся.
— Я уже неделю не мылся, — признался я. Мне было приятно дразнить ее — такую миленькую, сладенькую, душистую домашнюю любимицу. — А как твой жабеныш поживает?
— Кто?
— Твой хозяин, жабеныш, которого мадам Яйблочко изметелила.
— Тим, не стоит так говорить о спонсорах.
В ее голосе прозвучала бабушкина интонация.
— Ладно, — сказал я, — я тобой еще займусь. Обязательно вернусь поговорить с тобой серьезно. Жалко оставлять тебя в животном состоянии.
— Я живу в счастливом состоянии! — поспешила она с ответом.
Она была напряжена и мечтала об одном — чтобы я поскорее ушел, растворился, чтобы меня можно было вычеркнуть из памяти.
— Это твой ребенок? — я показал на окно дома Яйблочков.
— Молчи! — Она закрыла мне рот ладонью. От резкого движения ее пышные бронзовые волосы рассыпались по плечам. Она была сказочно хороша! Ради таких женщин совершаются великие безумства и рушатся царства… Только она не подозревала о своем могуществе.
— А кто отец? — спросил я. Сквозь ее пальцы вопрос прозвучал невнятно. Мои губы натолкнулись на нежную ткань пальцев и поцеловали их. Она сразу убрала руку.
— Нельзя так говорить! Если кто-нибудь услышит, меня тут же увезут! Молчи, молчи, молчи!
— Наверное, Вик, — сказал я.
— Он целую неделю болел, когда ты так жестоко побил его.
— Потом он выздоровел. И его снова привели к тебе.
— Потом он выздоровел. И его привели…
— А где он сейчас?
— Я не знаю. Его спонсоры переехали на другую базу. Ты никому не скажешь, Тим? Я каждый вечер хожу смотреть мальчика. Ты его видел?
Я любовался ею, но она не чувствовала моего взгляда.
— А госпожа Яйблочко очень добрая, она его не бьет. Я сначала плакала, но мне сказали, что тогда меня увезут.
— Когда мы их вышибем к чертовой матери, — сказал я, — первым делом мы вернем тебе твоего малыша.
— Не надо! Не думай так, это опасно!
— Неужели и я таким был?
— Каким?
Я погладил ее по плечу, отвел в сторону тяжелые пряди волос.
— Не смей меня трогать!
— Я сейчас уйду, не бойся.
— Я буду кричать! Не смей меня хватать! Ты грязный. От тебя плохо пахнет!
Голос ее опасно повысился — она не контролировала свой страх передо мной, страх завитой болонки перед дворовым псом.
— Уйди, уйди, уйди!
Я с горечью начал отходить от нее, понимая, что она уже подняла тревогу. У спонсоров удивительный слух — нам бы такой!
Первым появился подросший жабеныш. В гневе или страхе спонсоры движутся со скоростью пантеры.
Он пронесся над газоном, как черное ядро, выпущенное из гигантской пушки.
Я его хоть и не видел, но все же успел отшатнуться.
Не успев затормозить, жабеныш врезался в стену, и хоть та была из монолитного бетона, мне показалось, что дом пошатнулся.
Пока жабеныш разворачивался, я кинулся в кусты и замер там.
Отворилась дверь. Мой приемный отец, господин Яйблочко, который, впрочем, никогда меня не любил, потому что не любил ничего, не покрытого зеленой чешуей, обозначился на пороге. По тусклому блеску в его лапе я догадался, что папаша вышел на прогулку хорошо вооруженный. Ну и идиот сентиментальный, сказал я себе. Встретился, называется, со своей легкомысленной юностью.
Спонсоры замерли. Один, воткнувшись лбом в стену, второй на пороге. Они ждали, не вздохну ли я, не шевельнусь ли, чтобы кончить на этом мои дни.
Я не шевелился, не чихал и не дышал. К такой жизни я привык. И все бы обошлось, если бы не догадливый жабеныш, который громадой повернулся к Инночке и, медленно наступая на нее, потребовал:
— Где? Где он? Говори! Говори, не молчи, будешь наказана!
В романах верная возлюбленная стискивает белоснежные зубки и молчит под пытками.
— Он в кустах! Он там! — завопила Инна. — Он хотел на меня, он хотел меня… скорей, я его боюсь!
Ой, как она перепугалась! И в ненависти ко мне она была искренна, потому что хотела угодить хозяевам и спасти свои свидания с сыном.
Я увидел, что папаша Яйблочко переводит рычажок на стволе с прицельного на бой по площади — он намеревался выжечь кусты вместе со мной, и никто ему не противился.
Еще секунда, и мне будет поздно спасаться… На четвереньках, как гончая, я кинулся в просвет вдоль живой изгороди.
Вечер озарился ослепительным зеленым светом выстрела.
Конус убийственного света устремился к звездам, сжигая на своем пути все, что могло двигаться и дышать, — бабочек, птиц, комаров… Затем последовал глухой тяжелый удар. Силуэт спонсора исчез…
