Подземные. Жив полностью

Такому пацану, как я, ему ж спать негде, ежли он не сидит тама, где есть, а мне уж точно неохота больше у тетки Гастоньи сидеть, да тока ж мне спать больше негде, тока дома у той сердешной, потому я и поскакал взад по черным лесам, да уж, и от она уже, тетка Гастонья, меня дожидает с карасинкой на кухне.

– Спи, детка, – грит мне, да так ласково, что хоть падай да спи прям у ней на коленках, как я спал на коленках у мамы, када совсем несмышленый еще был, пока не померла она. – Тетя Гастония за тебя приглядит, что б там ни было, – грит она, и по голове меня гладит, и я засыпаю.

В общем, болел я в постеле дня два-три, а то и семь все, а тама лило да лило все время, и тетка Гастонья мамалыгой меня кормила с сахаром, да капусту мне все разогревала. Дедушка Джелки, он на другой стороне дома сидит и грит:

– Тащите мне сюда ентого мальца, – но никто меня ему не тащит, да и не грит, где я, а тетка Гастонья всем велит нишкнуть. Дедушка Джелки двоюрново маво через окно споймал, как меня ловил, да и грит: – Не-а, прикидываю я, не тот енто малец. – А двоюрный мой знай себе верещит, как я совсем.

Два дня сплю я и совсем не просыпаюся, а тока снова засыпаю, и тетка Гастонья шлет двоюрново маво, чтоб мистера Отиса привел, да тока мистер Отис, он на СЕВЕР подался.

– Куда это на СЕВЕР? – двоюрному грит она, а тот ей:

– Да просто на СЕВЕР и всё.

– А в какие места это на СЕВЕР он туда поехал?

А двоюрный мой:

– Да в СЕВЕРНУЮ ВИРДЖИНИЮ. – Тетка Гастонья, тута она склонят голову свою сердешную книзу и даж не знает, что и делать.

Ну и мистера Отиса нету, а тетка Гастонья за меня молится, да еще и миз Джоунз с собой привела, тож за меня молиться.

Дядя Сим, этот-то разок тока на меня глянул и грит тетке Гастонье:

– Малец этот скоро, я чаю, вслед за дедулей своим отправится.

А та к крыше глаза подымает и грит:

– Аминь, мир негоден для таких всех ягнят невинненьких, спаси Исусе душу его.

– Ну, – грит дядя Сим, – прикидываю я, одним ртом меньше кормить.

А та как давай визжать:

– Ох Иегова, отведи мужа моего от греховных путей.

– Рот закрой свой, баба, нету у мужа тваво времени на греховные путя, да и новой печкой на эту зиму он не разживется, патушта грядка эта табачная проклята, слышь мя, жучки всю листву пожрали, как малец этот в доме завелся. – И ходу из дому с топотом.

От же ж, ни разика не слыхал я, чтоб дядька этот так долго разговаривал.

Однажды в саботу утром лежу я в постеле, как тута ОПЛЯ! все как давай верещать да разговаривать на улице, да так громко, что мне иннересно глянуть, шею тяну наружу, да тока ничё не видать. И тута все они как давай топотать по верандии. Ну, я голову быстро взад засунул, вродь как больной. Ну и кто, по-твойму, в эту дверь заходит, а за спиной у нево вся мелюзга щерится?

Да братец мой, песьи кошки, и так при этом поменялся после тово, как отвалил от меня с дедой, что я толком и не разберу, кто это за мужик стоит в двери, птушта шляпка шикарная у нево такая круглая на голове, а на верхушке у ей – пуговка такая шикарная да волосья свисают с подбородка чудны`е, и весь он такой худой да прогонистый, вытянулся весь в вышину и с виду весь жалкий. Как меня завидел, так давай хохотать, к постеле подходит меня споймать да поглядеть на меня в глаза прям.

– Вот он, – грит, а грить-то ему это некому, птушто грит он это сам себе и лыбится, а я – я до тово удивился, что и не грю ничё. Ну, понимаете, так удивился, что на постеле аж сел.

Вся мелюзга тама щерится, а от тетка Гастонья – она вся аж извелась, хлопочет, сердешная, да через плечо всё поглядыват, боится, что дядя Сим по дороге придет, птушта не любит он тож братца маво, как я смекаю.

– Ты гля-ка, Джон, где ж ты был-то и зачем сюда заявился? – грит она братцу мойму, а тот ей:

– Эгей, а? – и подскакиват, да как давай ногами шоркать комично эдак по дому, что я таково никада и не видал, а я в смех, и мелюзга вся как давай гоготать со мной вместе, а дедушка Джелки, он такой на дыбы и грит:

– Чего енто все тут гогочут?

– Я сюда приехал забрать мистера Жива, мэм, и на своем волшебном ковре увезти его на СЕВЕР, в ГОРОД НЬЮ-ЙОРК, ваша милость, – грит он и эдак препотешнейше кланятся да шляпку свою потешную сымат и всем макушку свою кажет. Мелюзга вся и я, мы как давай сызнова хохотать, нипочем никада не видал ты стока радоси и гогота.

– Кто енто там разговариват? – грит дедушка Джелки, а еще грит: – Чё это мелюзга вся там гогочет-заливатся так? – А тока ему никто не докладает.

– Ты это чего тут? – спрашиват маво братца тетка Гастонья, а тот шляпку свою подмышь сует и грит:

– Как, да брата моего забрать, вот чего я тут, – и уж не топочет больше нигде, а мелюзга вся аж на цыпочки привстала, до тово ей охота еще гоготать, да тока теперь все взрослые жуть сурьезные.

А я-то, ну и зыконский денек у меня с утра, я такой весь подскакиваю да как давай по постеле топтаться ногами, слышь, аж запыхался весь, до тово мне хорошо. Фууф!

– А вот и нет, – грит ему тетка Гастонья, а он ей:

– А вот и да, и чего это вы говорите, что вот и нет?