Подземные. Жив полностью

– Чего? – грит тетка Гастонья, – а ты ж рази не никудышник какой, не заявился сюда да не гришь, что это больное дитятко заберешь из-под крыши у него над головой?

– Нет у него никакой своей крыши, тетя Гастония, – грит он, а тетка эта как взъярится, да как завопит:

– Ты меня давай не теть-Гастонь тут, вокруг вся публика знает, что ты никудышник и в жисть ничего не делал, только бухал да порхал по большой дороге кажну божию ночь, а потом взял да и слинял, когда бедной родне твоей больше всего был нужон. Пошел прочь, пошел прочь.

– Кто ента в доме? – голосит дедушка Джелки, да как давай гоношиться да кресло свое за ручки дергать, да озираться. Ну, в общем, знашь, нам с мелюзгой тут уж не до смеха.

– Дамочка, – братец мой грит, – эвона как заговорили.

А тетка Гастонья как заверещит:

– Ты мне тут не дамочкай и не ходи сюда больше забирать себе никаких деток с-под моей крыши, да учить их нехорошему, как сам у папаши своего выучился. ДА, – голосит она, – ничем ты не лучше своего папаши ни в жисть, да и вообще не лучше никаких Джексонов отродясь.

Ну, тута-то я все про всю свою жисть и понял.

– Что енто за людь у нас в доме? – орет дедушка Джелки, да так мощно рассвирепел при этом, что я никада слепово старика тово таким злым не видал. Он палку свою хвать, да как вцепится в нее. Ну и тута как раз дядя Сим на верандию заходит, и как увидел этот дядька братца мойво, как стоит тот посередь дома, глазищи у нево сразу такие большие, кабутто яйца прям куриные, и белые, и круглые, и твердые. И грит он тихо так и чудно́:

– Неча тебе в доме этом делать, мужик, сам это знаешь. – Да не отвернулся при этом никак, а рукой за дверью пошарил и достает эту свою старую лопату, что тама у нево стоит. – Пошел вон отсюдова. – Тетка Гастонья за шею себя хвать да уж и рот открыла заверещать, тока не готова еще, видать, была, а все стоят и ждут.

Ну, знаете, братец мой, он-то не дюже мистера Сима спужался с лопатой этой евойной здоровенной старой и грит:

– Я ж стул этот не беру, бить никого им не стану, да и убивать никого тоже, потому что я сюда мирно пришел и тихо, но вот точно за стул этот буду держаться, покуда вы за лопату свою держитесь, мистер Джелки, – и подымает тубарет, как тот дядька со львом. Глазищи у нево все красные, и вовсе ему все это не нравится. Дядя Сим, тот на нево глядь, а потом глядь на тетку Гастонью и грит:

– Что этот малец тут делает, скажи-к мне, слышь?

И она ему сказала. А тот грит:

– Ну, тогда цыц, баба, – да к братцу мойму поворачивается и грит: – Ладно, вали, да чтоб сильно побыстрей, – и на дверь показыват.

– Бей его, Сим, – орет дедушка Джелки да опять с кресла сваво подымается и палкой трясет да вопит: – По башке ему бей палкой, паря.

– Усадите старика, – грит дядя Сим, да тока тетка Гастонья – она как давай выть да ко мне бросаться, всё птушта неохота ей, чтоб я с братцем моим уезжал, да и грит:

– Нет, Сим, нет, болеет этот мальчик и голодать будет, да простудится, да с ним все что угодно на свете случится, по кривой дорожке пойдет, по грешной дорожке с таким-то человеком, и Господь мне на душу это свалит, как горячие железа ада и вечных мук, да и на твою душу тож, и на весь этот дом, – и грит она это, а сама ревмя ревет так, что жалко ее, и слезы брызг из глаз у меня, как вижу такое, а потом ко мне подходит обнять да спрятать ото всех и всево меня исцеловать. Фууф!

– Одевайся, Жив, – грит мне братец мой, а дядя Сим лопату свою положил, и братец мой тубарет поставил, а тетка Гастонья все плачет и плачет, и за меня цепляется, сердешная, а я просто ни на дюйм двинуться не можу, до тово мне жалко, что все так мерзко и скверно вышло. В общем, дядя Сим, он такой подходит и хвать тетку Гастонью, да оттащил ее прочь от меня, а братец нашел мою рубашку да на меня ее надел, а тетка Гастонья заверещала. Господи, я свои башмаки отыскал да шляпу с дыркой – и от весь уж готов на выход, а братец мой взял меня на закорки и от мы такие к двери намылились.

Ну и от – и что, по-твойму, тута случилось? Это ах-то мистера Отиса шмыг к двери, из нево он сам такой выходит и в дом стучится, вовнутрь заглядыват и грит:

– Ну а тут у нас что такое? – и глядит на всех да шляпу на затылок сдвигат.

Тута-то все сразу и загомонили. Тетка Гастонья, она бузить так круто давай, объяснять так громко да молиться так визгливо, что вообще никто больше и не слыхал, что творится, а мистер Отис ее слушал да глядел на всех остальных так, что спокойней некуда, и не грил ничё. Ну, братец меня на пол поставил, не могет же он стоять тама со мной на закорках, пока все верещат, а мистер Отис за пульс меня берет да слушат, а потом глаз мне наверх закатил, как бедному деде када-то, и давай туда заглядывать, всево меня оглядел и грит: