Михаэль влез по лесенке наверх, упёрся головой и плечами в чугунную крышку люка и с трудом поднял её. Он очутился не под открытым небом, а в низеньком помещении с бетонным полом, три стены которого были сплошь уставлены стальными запертыми шкафами. В четвёртой стене виднелась слегка притворённая железная дверь, окрашенная в зелёный цвет. Михаэль опустил крышку на место и направился к двери. Она вела в следующее подвальное помещение, также освещённое простой неоновой трубкой, но уже более ухоженное: пол был выложен плиткой, а впереди в стене зиял открытый проём лифтной шахты. Что-то здесь было не так, но Михаэль не сразу понял, в чем дето. За раскрытыми дверями шахты не было кабины лифта, а три натянутых стальных каната уходили просто в голый бетон пола. Видимо, дальше этим канатам пришлось сделать огромный крюк, чтобы очутиться на том месте, где Вольф производил над лифтом свои магические действия. «Работники больницы, должно быть, сбились с ног, ища объяснение, куда могла исчезнуть кабина лифта», - насмешливо подумал Михаэль. Но тут же понял, что забавного в этом мало. Было попросту невозможно, чтобы лифт исчез, таща за собой сквозь землю несущие канаты, и это прошло незамеченным и не вызвало бы громадного скандала. А только этого скандала сейчас Михаэлю и не хватало.
Но в этот момент его больше всего заботило другое: много ли времени продлилась его экскурсия в подземный мир и есть ли у него шансы ещё застать отца на стоянке машин. Он решительно открыл дверь, шагнул в коридор - и тут же отпрянул, увидев, как в конце коридора открывается другая дверь. В его теперешнем положении нельзя было попадаться на глаза ни пациентам, ни персоналу больницы. Даже если его не ищут - в чем он после своего опыта с Маркёром и полицией никак не мог быть уверен, - вид оборванного мальчишки с кровавыми ссадинами, к тому же воняющего на весь город канализацией, кому угодно покажется подозрительным в недрах суперсовременной клиники.
Он прошмыгнул за зелёную железную дверь и вжался в стенку, прислушиваясь к шагам. То были двое или трое мужчин. Внезапно шаги оборвались - видимо, около лифтной шахты.
Хотя Михаэль знал, как это опасно, любопытство в нём перевесило осторожность, и он выглянул из-за двери. У шахты действительно стояли трое мужчин, но вовсе не в белых халатах с именными табличками на груди, как это принято в больнице, а в длинных чёрных косматых накидках. Воины Анзона явились сюда по его душу!
- Он где-то здесь, - сказал один из них, уставясь в лифтную шахту.
- Если бы он был здесь, мастер давно бы его почуял, - ответил второй. - . Может быть, гоули добрались до него и сожрали?
- Они тебя получат на съедение, если ты не сделаешь того, что приказано, - властно оборвал его третий и взмахнул рукой: - Ищите его. Он не мог далеко уйти. Вы должны его найти, даже если для этого придётся перевернуть здесь все вверх дном.
Михаэль услышал достаточно. Он бесшумно прокрался назад к канализационному люку посреди подвальной каморки и снова спустился вниз. Двицель ждал его и ничуть не удивился его появлению:
- Ну? – насмешливо спросил он.
Михаэль робко глянул вверх, смущённо улыбнулся и сказал:
- Так как там насчёт тёплого местечка, о котором ты говорил?
Хендрик и особенно Лиза были неутомимы, отвечая из все его вопросы и показывая ему свой подземный мир. А показать было что. Он познакомился с некоторыми друзьями этой семьи, а после того, как преодолел свою боязнь, вблизи него все чаще стал появляться и Брокк. Михаэль узнал, что Брокк единственный из своего племени живёт в городе среди людей, а не в пещере среди своих. Никто не знал, да и не интересовался, почему это было так. Брокк всегда был под рукой, всегда был готов прийти на помощь, а помощь требовалась довольно часто. Вообще это было одним из коренных отличии здешнего мира от наземного: здесь задавали меньше вопросов. И когда он спрашивал, почему то или это выглядит так, а не иначе, чаще всего получал в ответ недоумевающий взгляд или пожимание плеч.
Сбылось и то, что предвещал ему Марлик: хотя он не видел разницы между днём и ночью, его организм постепенно вошёл в ритм сна и бодрствования. Как только на город опускалась тишина, он чувствовал, что его клонит ко сну, и уже на третий или четвёртой день стал просыпаться сам, когда приходило время. Он аккуратно заносил свои наблюдения и соображения в записную книжку, и никто не препятствовал ему в писании этих говорящих картинок - так они называли буквы,