Отто понял: компрометирующие документы – далеко не самое страшное, чем его держат в руках.
– Вы меня не так поняли, – поспешно пробормотал он.
– Я знаю, что вы нуждаетесь в деньгах… – Теперь голос Кроне звучал сухо и деловито. – Мы располагаем неограниченными средствами. Но ни одного пфеннига мы не бросаем на ветер!
…Когда черный лимузин высадил Отто где-то в темном переулке, он несколько минут стоял, сняв фуражку и жадно вдыхая прохладный воздух ночи. Только теперь, очутившись на безлюдных улицах спящего города, он почувствовал, до какой степени утомлен пережитым страхом. Хотелось лежать в полной тишине и не думать. Главное – ни о чем не думать!..
Ступая на цыпочках, он прошел в свою комнату рядом с комнатой Эрнста. Когда Отто уже лежал в постели, ему показалось, что за стеной слышны голоса.
Прислушался.
Да, там действительно говорили.
Отто напряг слух: вероятно, мальчишка тоже недавно явился и мать ласково выговаривает своему любимцу. Нет, второй голос был тоже мужским. Неужели отец? Небывалый случай! Однако нет, это не скрипучий голос отца.
– Мне показалось, что кто-то прошел по коридору, – проговорил незнакомый голос.
– Глупости, тут некому быть! – уверенно ответил Эрнст. – Этот бездельник Отто редко ночует дома.
Отто закурил и посмотрел на стенку, словно ища более тонкого места. Некоторое время за нею царило молчание.
Снова заговорил гость:
– Отец злится на меня после сделки с сукном. Твой братец стоил ему слишком дорого.
Отто прижал ухо к шершавой бумаге обоев.
– Дешевле никто не устроил бы ваше гнилье, – сказал Эрнст.
– Дешевле! А ты знаешь, что он проделал? Я не хотел тебе говорить – все-таки он твой брат…
– Об этом можешь не беспокоиться!
«Вот мерзавец»! – подумал Отто. То, что он услышал дальше, заставило его сесть в постели.
– Он прислал к отцу свою француженку. Она притащила записку о том, что если мой родитель тут же не выплатит изрядную сумму, то впредь не будет принята ни одна партия.
– Вот гусь! – Эрнст расхохотался.
– Записку отец взял, но денег не дал и сказал, что если что-нибудь случится с его сукном, то он представит эту записку куда следует.
– Твоему старику, видно, палец в рот не клади.
– О, он у меня бодрячок! Но самое забавное дальше: старикан не упустил курочку твоего Отто.
Отто уронил окурок между стеной и постелью.
– Врешь!
– Папаша сказал ей, что предпочитает истратить деньги на нее, а не на армейского хлыща!
Там, за стеною, оба прыснули смехом.
Отто вскочил с постели. Он просто жалкий простофиля по сравнению с этими предприимчивыми сопляками. Вот, оказывается, как нужно жить!
Он остановился перед столом, на котором стояла фотография Сюзанн. Она ищет Эльдорадо?
По мере того как он размышлял, все становилось простым и цинически ясным. Как будто у него теперь тоже нет своего Эльдорадо? А Кроне с кассой гестапо? Отто получит свое из сейфов господина Гиммлера!
Успокоившись, он закурил и прилег на постель.
Через несколько минут послышалось его ровное дыхание.
Отто спал спокойно, как человек, у которого нет причин видеть дурные сны.
Испытание Тельмана продолжалось сорок семь дней.
Сорок семь дней – в каменной норе, где не было ничего, кроме койки и параши, где нельзя было встать, так как свод нависал над головой на высоте полутора метров; в норе, не доступной ни малейшему звуку, так как даже тюремщики в коридоре ходили на войлочных подошвах; в норе, лишенной всякого света, даже искусственного. Фонарь изредка вносили в камеру, чтобы дать Тельману возможность прочесть фальшивки, сфабрикованные в гестапо под видом писем от родных. В первом же письме якобы старик-отец сообщал Тельману о казни нескольких коммунистов. В письме были подобраны имена тех товарищей, о смерти которых заключенные знали еще до того, как Тельмана «спустили в мешок». По мнению Кроне, это должно было внушить Тельману веру в подлинность писем и доверие к следующей записке, состряпанной от имени жены. Роза, так же как отец, умоляла Тельмана прекратить сопротивление. В доказательство его бессмысленности она сообщала об измене нескольких партийных друзей Тельмана, будто бы отрекшихся от своего дела, от партии и даже перешедших на службу к нацистам.
«Во имя нашего мальчика, во имя всего нашего будущего, твоей и моей жизни умоляю тебя, Тэдди: довольно, довольно! Это бессмысленно. Мы все это поняли, и мы все умоляем тебя об одном: вернись…»
И, наконец, «добрый» тюремщик однажды, будто тайком от начальства, подсунул Тельману вместе с фонарем фальшивый номер «Роте фане». Там было напечатано средактированное в гестапо «Решение Исполкома Коминтерна о прекращении подпольной борьбы германской компартией и роспуске ее ЦК». «Роте фане» сообщала, что было достигнуто соглашение с Гессом об амнистировании коммунистов и об освобождении их из концлагерей и тюрем. И на полях газеты было нацарапано: «Дай им это слово, Эрнст, – и ты будешь свободен. Пока они держат свое слово: я на свободе. Ждем, ждем тебя».
