— Не укус?— она понимала, что уже когда-то произносила эти слова. Глаза непроизвольно нашли его окровавленную ладонь, но видели шрам на предплечье. Она знала этот шрам, этот заживший след ее спасения.
Она. Знала. Шрам. Не его. Теле.
— Флинт просто тупица,— вдруг рассмеялся Малфой. Лили непонимающе уставилась на него.
— Что было потом? После того, как ты меня спас?
— Ты пришла ко мне в больничное крыло, ночью.
Лили вздрогнула: внезапный вкус его поцелуя буквально подкосил колени. Она упала, сжимая в руке серебряную палочку, которая смогла пробить брешь в стекле. Отпереть клетку.
Вкус поцелуя. Бережное прикосновение. Волна волос. Его ледяные глаза. Его серебряные глаза. Жидкое серебро. «Я люблю тебя» в темной комнате.
— Лили!— она услышала это словно сквозь вату. Он был рядом, он присел и обхватил руками ее обмякшее от боли тело. Он прикоснулся к ее лицу, и она увидела что-то красное на его пальцах. Было трудно дышать, что-то липкое и горячее пульсировало из носа и отавляло соленый вкус на губах. Хотелось спать, чтобы больше не чувствовать сумасшествия крови в голове, не чувствовать паутины боли и воспоминаний.
Что-то холодное коснулось переносицы, бережные руки обняли ее.
— Скор...
— Я здесь, я рядом.
Что-то вокруг изменилось, даже теряя сознание, она это чувствовала.
Стало тепло. Рука, лежавшая на снегу, согрелась. Ее согрел снег серебряного леса.
Их серебряного леса.
Поединок.
Глупец, кто сказал тебе, что ты сильный?! Тот, кто наивно это утверждал, никогда не был в твоем скованном льдом ужаса мире, никогда не видел, как беспомощно ты можешь бултыхаться в серебре своих мучений...
Ты был рожден на границе зимы, словно отторгаемый ею уже с первым твоим криком. Ты был отторженным льдами, но не принятым весенней капелью. Ты остался чужим в собственной зиме, в собственной стае, чьим вождем однажды ты бы мог стать...
Но ты годами хранил в себе зимний лед, словно крича: «Вот я! Я такой! Я весь твой, почему же ты не хочешь принять меня?! Я твое порождение!». Сколько лет это продолжалось? Достаточно, чтобы ты сам понял, что ты чужой. Стая не отторгала тебя, ты родился отторженным... У тебя был свой путь, проложенный через льды — на юг, к весне, что никак не наступала...
И, нащупав этот путь, ты понял и осознал: ты не волк, ты не ищешь свою стаю. Волчья жизнь, в которой ты был рожден и воспитан, с волчьими законами и повадками, так хорошо тобой усвоенными, была серой, как их шкура...
Ты был ирбисом, снежным барсом, покрытым серебряной пылью ненаступившей весны. Ты ступал мягко и беззвучно, ты скользил шелковым брюхом по снегу, ты был этим снегом.
Снегом, что замер в ожидании весны...
У диких кошек нет почти ничего общего с волками, дикими собаками. Разве что вот эта из дикая свобода — от ошейников, правил, норм, морали. Ты был свободен и силен этой свободой. Ты предавал свою стаю так же легко, как других, ты ступал мягкой грацией хищника, знающего себе цену.
Ты действительно был хищником, ты жил охотой — в свое удовольствие, в достижение своих целей. Твоя наполовину зимняя сущность управляла тобой, делая сильным и непобедимым. Твои когти и зубы внушали страх одним своим видом, злой оскал бередил волков вокруг. Даже те, среди которых ты родился, боялись тебя.
О, как наивно ты полагал, что зима всегда будет такой, что ты всегда будешь дикой кошкой, избравшей путь одиночества, почти непересекавшиегося с жизнью волков. Ты шел, ступая мягко по спинам низших, по спинам грызунов, мелких хищников, часто не удостаивая их взглядом ледяных глаз. Ты слушал закон леса, закон дикой свободы...
Ты слушал только себя, пока ты не перешагнул черту зимы.
Весна не приняла тебя, но она тебя изменила. Она приготовила тебя к тому, что однажды тебя возьмут на поводок. Ты щетинился, ты скалился, выпуская когти, но твое одинокое, блуждавшее по снегам полузамерзшее сердце уже поддавалось. Но ты еще не думал о том, что ты слаб. Нет, ты был силен тем, что, даже будучи выращен среди волков, остался кошкой, способной пригреть у мехового бока более слабое существо.
Оттепель принесла тебе уверенность в том, что ты непобедим. И она дала тебе цель и смысл жизни, указала путь, по которому ты начал шагать еще более уверенно. Ты ранил других, ты лечил раны, ты улыбался диким оскалом.
Дикий кот научился улыбаться.
Ты почти ничего не терял, ты видел все четко — ты выбрал свой путь сам, упиваясь тем, что смог это сделать. Ты верил в свою силу и не видел, как та половина сердца, что дожидалась своего часа, готовилась пробудиться.
Готовилась сделать тебя ручным.
О, ты столько лет щетинился на одно упоминание об ошейнике. Это плен, это потеря дикой свободы, что всегда преобладала над твоей жизнью. Ты мог хитрить, позволяя приблизиться к тебе, даже на миг коснуться кончиками пальцев твоей шерсти. Но шерсть всегда вставала дыбом на холке, когти ранили, зубы скалились.
