— Я должен просить у тебя прощения, сэр Ральф де Брийар. Я глубоко раскаялся в содеянном. И я вполне заслужил то бесчестье, которое обрушилось на меня. Ты с лихвой отплатил мне, но главное — ты остался жив, и я хочу снова называть тебя другом.
Он протянул мне руку — но я медлил.
Слишком хорошо я знал Гуго, его коварство и умение во всем найти выгоду. Но какая ему выгода от того, расположен или не расположен я к нему? К тому же Гуго Бигод — враг Эдгара Армстронга. А враги графа Норфолкского — мои друзья.
И я пожал протянутую руку.
— Аминь.
Гуго с улыбкой снова обнял меня.
Мы осушили кружки, и он принялся рассказывать, в какие передряги угодили наши приятели после того, как были объявлены вне закона за разжигание смуты. Кое-кому из них не повезло, их бросили в застенок, где они находятся и по сей день. Есть и такие, кто сумел избежать неприятностей. Он сам, к примеру, или Геривей Бритто. Этот хитрый бретонец сумел втереться в доверие к самому Стефану Блуа, и племянник короля замолвил за него словечко и даже взял его в свою свиту.
— Да и ты не прозябаешь, сэр Гуго, — заметил я. — Я слышал, что ты обосновался в Саффолке, строишь замок и по-прежнему позволяешь себе поразвлечься.
Я снова намекал на разбой, но теперь Гуго не стал ершиться. Склонившись вплотную ко мне, он прошептал:
— А ты, трубадур, что об этом думаешь? Предпочитаешь бренчать на лютне для своей леди или не прочь вспомнить, как горячит кровь веселый ночной набег?
И я ответил:
— Не прочь. Но если охотиться, то на крупного зверя. Например, такого, как граф Норфолк.
Гуго захохотал.
— О, еще бы! Прекрасные глаза саксонки стоят того, чтобы отделаться от ее совратителя. Что ж, выпьем и за это.
Мы сдвинули кружки с приятелями Гуго. Их было семеро, и все они оказались веселыми малыми. Посыпались шутки, рекой полился эль, и я словно вернулся в свою бесшабашную юность, где не было боли, тоски и безответной любви.
Однако и среди общего веселья Гуго не прекращал время от времени поглядывать на дверь харчевни.
— Ты кого-то ждешь?
— Скоро узнаешь. А пока… Эй, друзья, клянусь шпорами святого Георгия, этот парень поет не хуже трубадуров из Аквитании. Пусть кто-нибудь принесет лютню, и увидите, что он посрамит любого из этих южан.
Бог весть откуда появился инструмент. Почему бы мне и не спеть? Не возвращаться же к Утрэду и его унылой родне…
Когда опустела очередная кружка, я ударил по струнам:
Мои слушатели, ухмыляясь, придвинулись поближе. Лихой напев раззадорил их, да и меня заодно.
Вокруг нашего столика стали собираться завсегдатаи харчевни. Кое-кто приплясывал. Приятели Гуго пытались подпевать, а один из них, уловив ритм, ловко отбивал такт, постукивая кружкой о кружку.
Внезапно я почувствовал, как рука Гуго легла мне на плечо.
— Довольно, Ральф. Ты славно нас потешил, но пока хватит.
Я поднял на него недоумевающий взгляд, а слушатели недовольно загалдели. Кто-то крикнул, что выставит нам бочонок вина, если я и далее потешу их песней, но рука Гуго по-прежнему сжимала мое плечо, а его взгляд был суров.
— Достаточно, трубадур.
Я отложил лютню, дивясь, как быстро опять попал под влияние Гуго. Но ни обиды, ни настороженности не было — только любопытство.
А через миг, когда недовольные слушатели разбрелись, приятели Гуго потеснились, давая место за столом еще одному гостю. Вернее — гостье. Потому что когда она приподняла капюшон, скрывавший ее лицо, я узнал графиню Бэртраду Норфолкскую.
Я опешил. Сиятельная графиня поздним вечером в захудалом кабаке, причем в мужской одежде — грубых штанах, куртке из бычьей кожи, мужском плаще с капюшоном!
— Рада удостовериться, что так пленявшее меня некогда искусство все еще не угасло в тебе, мой Ральф.
