…В середине февраля начались нескончаемые снегопады, и нашим голубкам пришлось на время отказаться от встреч. Как раз в эту пору Утрэд предложил мне составить ему компанию — он собирался к родне в Бери-Сент-Эдмундс и помнил однажды высказанное мною желание помолиться у гробницы короля-мученика.
Мы выехали еще затемно, несмотря на непрекращающийся снегопад, и прибыли в Бери, когда уже стало смеркаться. Мы двигались шагом по узким улочкам, низко надвинув на лицо капюшоны — не только из-за сырых снежных хлопьев, но и потому, что Утрэд не хотел быть узнанным. Людей Гиты Вейк не больно жаловали во владениях аббата Ансельма.
Утрэд остался у родни, а я отправился к мессе и едва ступил под своды монастырского храма Святого Эдмунда, как почувствовал благочестивый трепет. Передо мной открылось огромное сумрачное пространство, полное приглушенного гула голосов. Мерцали сотни свечей, распространяя сладковатый аромат, но их света было недостаточно для того, чтобы озарить своды и массивные капители колонн центрального нефа. Голоса множества молящихся в этом полумраке звучали таинственно, словно из иного мира.
Я тоже опустился на колени и зашептал слова молитвы:
— Averte faciem tuam a paccatis meis… [82]
Но мистическое чувство, охватившее меня, начало рассеиваться, как только я обнаружил, что литургию совершает сам аббат Ансельм.
В белой рясе с черным бархатным оплечьем и серебряным крестом на груди он выглядел весьма внушительно, да и службу вел в соответствии с самым строгим каноном. Преподобный слыл человеком весьма большой учености, к словам которого прислушиваются не только многие прелаты, но даже особы королевской крови. Но я-то помнил его совсем иным — лихо распевающим похабные песни за чашей вина в обществе рыцарей графини Бэртрады, к которым в ту пору принадлежал и я.
Аббат Ансельм то и дело поглядывал на кого-то из стоящих у самого алтаря, где находились места для знати. Пробравшись в боковой придел, я выглянул из-за цоколя колонны — так и есть, графиня собственной персоной. Леди Бэртраду ни с кем не спутаешь и со спины: богатый меховой плащ, крытый алым сукном, темное головное покрывало искрится золотыми узорами. А тут еще позади меня пара кумушек, осовевших от долгого богослужения, завели вполголоса разговор, из которого я узнал, что миледи Бэртрада вот уже скоро месяц, как живет в Бери-Сент-Эдмундсе, ибо снова в ссоре с супругом. А поскольку нелады в графской семье уже стали делом привычным и после каждой ссоры миледи ищет утешения в аббатстве, преподобный даже отвел ей особые покои в своем загородном дворце.
Я, кажется, догадывался о причине очередной размолвки Эдгара с супругой. Не иначе как Бэртраде удалось кое-что пронюхать о его возобновившейся связи с бывшей любовницей, и она встала на дыбы. И тут я полностью был на ее стороне. Ведь какой бы ни была Бэртрада, но она ни разу не запятнала честь мужа супружеской изменой.
Покинув придел, я осторожно пробрался сквозь толпу прихожан туда, где находился спуск в крипту [83], и, дождавшись своей очереди, преклонил колени у мерцающей позолотой раки с останками святого Эдмунда. Я просил у великого святого помощи и благословения на то, что задумал.
— Это дело весьма угодно Богу, — шептал я святому, словно закадычному приятелю. — Я убью не человека, а то зло, что сидит в нем и толкает на путь разврата. Я освобожу от пагубных чар женщину, которую люблю. А потом… О, приношу обет в том, что если все свершится по моему замыслу, я отправлюсь в Святую землю и истреблю столько неверных, сколько понадобится, чтобы смыть с себя этот грех!..
Вот о чем я молился, чувствуя, как на меня нисходит благостная легкость. Я мечтал, что мой отъезд в Иерусалим окончательно снимет с меня подозрения, если таковые возникнут, а к тому времени, когда я вернусь, леди Гита уже утешится. Я предстану перед нею героем-крестоносцем, а Фее Туманов, как известно, любы крестоносцы — разве нет?
Когда я покинул собор, то неожиданно почувствовал, что сильно проголодался, и решил перекусить в какой-нибудь из харчевен, которых было немало в этом городе паломников. В первой же, куда я вошел, было тепло, дымно и шумно. Я прошел в дальний угол, и мне тотчас подали миску жирной бараньей похлебки с клецками и пузатый кувшинчик темного эля. Я с удовольствием опорожнил кружку и зажевал с аппетитом, не забывая поглядывать по сторонам.
Большинство посетителей казались людьми солидного достатка — ни нищих, ни пьянчуг видно не было. Но вскоре мое внимание привлекла компания, расположившаяся у закрытого ставнем окна под низкими опорами галереи, опоясывавшей зал харчевни. Эти люди не принадлежали к горожанам — у некоторых я заметил мечи. Воины, пожалуй, даже рыцари, а если судить по обрывкам долетавшей до меня нормандской речи — паломники из благородных. Я то и дело поглядывал в их сторону — один из голосов казался мне удивительно знакомым. Лица этого человека в богатом меховом оплечье поверх куртки с чеканным поясом я не видел, но у его пояса я приметил меч в ножнах прекрасной работы.
