— Прапорщик, здесь не комсомольское собрание. И не надо умничать, в ваших советах я не нуждаюсь! — с присущим ему высокомерием ко всем, кто стоит ниже его на служебной лестнице, ответил Рябцев.
Олег густо покраснел от обиды.
— Николай Ильич! А по-моему, было бы полезно послушать мнение прапорщика Волкова. Срочную службу он проходил именно в Скальном! — пытаясь исправить положение, вмешался Никонов.
— Ну, если для вас мнение прапорщика выше мнения командира!.. — сделал Рябцев акцент на последних словах. — Хорошо, пусть говорит.
Еще не совсем овладев собой, Олег начал сбивчиво: — Товарищ подполковник, группа на Наим пройти не сможет! Это физически невозможно. Потайка в горах нынче должна быть дружная, без лодки на том маршруте и делать нечего! Шестьдесят километров по голимой воде… Люди погибнуть могут! А бесконвойника надо где-нибудь вблизи поселка искать, не мог он так далеко уйти…
— Ах вот оно что, товарищ прапорщик! Жидок на поверку оказался, труса празднуете?! — сделал совершенно неожиданный вывод Рябцев. — Хотите и деньги от государства получать, и ног не замочить? Нет! Так не будет!
— В трусости меня еще никто не обвинял, товарищ подполковник! — чувствуя, как отливает краска от лица, не сдержался Олег. — Трусом никогда не был и не буду!
— Да… Вижу, подраспустили тут вас. Так и до неисполнения приказа недолго докатиться! — с кривой усмешкой произнес Рябцев. — Но чтобы этого не случилось… — он нагнулся над столом и, что-то быстро написав на листке бумаги, протянул его Олегу. — Потрудитесь отнести это своему непосредственному начальнику. Я объявляю вам выговор за нетактичное поведение с командиром. Это первое… — сделал он паузу, скрестил руки на выделяющемся под кителем животе и, прищурившись, посмотрел на Волкова, словно любуясь произведенным эффектом. — Второе… — продолжил он. — Группу по маршруту Скальный — Наим возглавите лично вы. Проверим, трус вы или… Можете идти!
Военная служба трудна. Потому и «служба», а не работа. Привыкаешь ко всему — и к физическим перегрузкам, и к недосыпанию в нарядах и караулах, к тому, что не всегда можно распорядиться личным временем так, как ты этого хочешь… Да и часто ли оно бывает, личное время?.. Недаром ведь раньше за пятнадцать лет безупречной службы военных награждали орденом Красной Звезды, а за двадцать пять — орденом Ленина…
Но как ни привыкай к трудностям, как ни считай их совершенно естественными, если носишь погоны, все же в судьбе каждого военного бывает случай, самое трудное время или период, которые невозможно забыть до конца дней своих…
Таким случаем для Олега Волкова стал маршрут Скальный — Наим.
Вертолет высадил его и трех солдат у какого-то хантыйского стойбища, сделал круг и улетел.
Вскоре от стойбища подошли два охотника-ханта — низкорослые, кривоногие, в малицах и тоборах[10]. Их вагорелые скуластые, с узкими щелочками глаз лица были так разительно схожи, что возникала мысль о братьях-близнецах. Друг от друга они отличались только тем, что у одного в руках была магнитола, а на голове второго довольно нелепо красовалась белая пляжная кепочка с изображением оранжевого солнца, ядовито-синего моря, чаек и надписью «Сочи». Из динамика магнитолы доносился голос Аллы Пугачевой.
— Зтарово, нашальник! — с бесцеремонной простотой, свойственной многим народам Севера, сказал тот, что был в кепочке из города-курорта. — Пошто преекали?
Пока Волков объяснял, солдаты с нескрываемым любопытством разглядывали охотников, а те, в свою очередь, с откровенной завистью людей, понимающих толк в оружии, любовались их новенькими автоматами.
— Кой, кой! Шипко короший штука! Сокатый стрелять талеко мошно, волка мошно! Отнако целую стаю волка бить мошно! — осмелев, погладил вороненую сталь обладатель пляжной шапочки. — Тороко стоит?
— Не только волка, атец, мэдвэдя с адной очеред свалить можно! — улыбаясь, ответил хозяин автомата, стройный черноусый грузин Сохадзе. — Только в магазинах такие нэ продают, нэ положено.
Охотники осуждающе покачали головами и заговорили на своем языке. Олег догадался, что они осуждают слова Сохадзе в отношении медведя. Он знал, что в старину у хантов медведь был тотемным животным и говорить о его убийстве считалось кощунственным и опасным делом. «Братец», как они называют медведя между собой, мог «услышать» такие слова и, подкараулив, задрать охотника…
— А патронов мал-мал проташь? К карабину, отнако, поткотят.
— Извини, не можем мы этого сделать, — с улыбкой покачал головой Волков. — Военное имущество. Сигарет дать можем, антикомарина дать можем, а патроны нет. Извините.
Охотники с видимым удовольствием приняли скромные солдатские подарки, заулыбались.
— Как считаете, до Найма болотом пройдем? — спросил их Олег.
— Ты стурел, отнако, паря? Кой, кой! По наимской-то янке и сокатый теперь не котит! С кор, отнако, польшой вота итет. Ноками котить не нато! Лотка-моторка, отнако, нато! — ответил хант в кепочке.
— Так, так! — поддержал его товарищ. — Как лягушка плавать путешь, та? Как рыпа-нельма плавать путешь, та? Пойтешь — сам потонешь! Автомат топить путешь! Шалко!..
