Он наставил лезвие топора в днище катера, а обухом другого нанес несколько сильных ударов. Запузырилась, забилась фонтанчиком темно-зеленая вода.
Селезнев открутил струбцины, снял мотор и, крякнув от натуги, приподнял его и бросил на дно катера. Потом вылез на берег и, пробив несколько отверстий в носовой части, столкнул «Прогресс» в воду.
— Порядок!.. Ляжет на дно, что твой утюг!
Они быстро и жадно поели, заедая тушенку черствыми пряниками, затем закинули рюкзаки за спину и двинулись в путь.
Шагали до поздней ночи, сделав за это время только два коротких привала.
У Рыбакова ныли плечи под лямками тяжелого рюкзака, хотелось упасть и не двигаться, но он, превозмогая усталость, все шел и шел за Селезневым, который, размеренно пыхтя, продирался через чащу…
Но вот, наконец, Ржавый притомился, и они остановились на небольшой полянке с поваленной сухарой посередине.
— Хорош на сегодня. Верст поди тридцать пять отмахали! — сказал Селезнев, сбрасывая с плеч рюкзак. — Ночевать здеся будем.
Пока Рыбаков впотьмах собирал хворост для костра, Ржавый достал из рюкзака новенький охотничий котелок и выпотрошил в него четыре банки тушенки. На крышке-сковородке разложил пряники и две плитки шоколада. Рядышком поставил бутылку волки и бутылку коньяка. Потом срубил пару молодых осинок сноровисто соорудил козелок для костра.
Николай сбросил груду валежника на траву я собрался было поджигать, как Ржавый остановил его:
— Погодь! Так мы с тобой, паря, и до морковкиного заговенья не похаваем! Гляди, как надо!
Он ловко сложил сучья треугольным колодцем, подсунул снизу кусок бересты и чиркнул спичкой.
Береста зашипела, скручиваясь в тугую трубку, выскочили изнутри язычки пламени и прожорливо, с треском, набросились на хворост. Костер разгорелся быстро, загудел ровно, набирая силу.
На стволах ближних сосен заплясал розовый отсвет, и тьма вокруг сразу стала гуще, тесным кольцом обступила поляну. Вскоре в котелке забулькало, потянуло запахом мясного варева.
— Эх, сюда бы лучочку пару головочек да малосольненьких огурчиков под ето дело! принюхиваясь к аромату разогревшейся тушенки, выразительно щелкнул себя по кадыку Ржавый.
— Знаешь, Кольша, в аккурат перед последним сроком бабенка у меня была, Лизка… Разведенка, конешное дело, да и толста не в меру, но вот грибочки да огурчики солить умела, — век свободы не видать! Эх, и житуха же была… — прижмурил он глаза от сладких воспоминаний. — Заскочишь бывало к ней на ночку — первым делом стаканчик хр-рясь, огурчиком со смородиновым листиком хрум-хрум… и точно Исус Христос босыми ножками по желудку прошел!.. А потом ужо тебе и пельмени из глухарятины со свининой и все остальные двадцать четыре удовольствия!
Рыбаков слушал хвастливые разглагольствования Ржавого и чувствовал, как текут слюнки. Ему вдруг нестерпимо захотелось вонзить зубы в головку лука или, еще лучше, целиком, прямо с кожурой, съесть несколько лимонов.
«Похоже, цинга начинается, ее признаки… — подумал он. — Надо хоть прошлогодней клюквы на болотинах пособирать, подвитаминиться, а то дело дрянь будет!..»
И еще ему захотелось поесть по-человеческй, как в былые времена — чтобы и белая, до хруста накрахмаленная скатерть, и вилка, и нож, и красивая женщина рядом…
«С ума можно сойти! Ведь почти полтора года я не ел вилкой! — ужаснулся Рыбаков. — Ну нет, хватит такой скотской жизни! Выберусь из тайги, месячишко отсижусь где-нибудь в тихой заводи и катану на юг! А уж там!..»
— Чего пожелаш, сер, коньячку али водчонки? — спросил его Селезнев, споласкивая водкой банки из-под тушенки.
— Лучше коньяку.
— Ну, тода и я за компанию с тобой побалуюсь… Держи!
Николай выпил коньяк залпом и закусил шоколадом. Ржавый процедил свою порцию через зубы, прополоскал коньяком рот, пожал недоуменно плечами, долил в банку водки и выпил.
— Мрр-р! Вот это другой коленкор!.. А коньяк твой — моча мочой! Однако мясцо разогрелось, не грех и закусить…
Он снял котелок с огня, разломил пополам пряник и окунул его в мясной бульон вместе с черными ободками грязи под ногтями.
Рыбакова чуть не стошнило. Но хмель уже слегка затуманил голову, а в желудке словно проснулся маленький прожорливый зверек, который требовательно царапал коготочками, прося еды.
Николай переложил пряники на клапан рюкзака, взял крышку-сковородку и, наклонив котелок, ножом нагреб мяса.
— Брезговаешь, значит? А раньше-то, в зоне, вроде и ничего! Не брезговал! — ухмыльнулся Селезнев.
— Слушай, оставь свои дурацкие шутки! — вспыхнул Рыбаков, едва сдерживаясь от желания наброситься на Ржавого.
Он согнул крышку консервной банки так, чтобы получилось некоторое подобие ложки, и с жадностью принялся есть.
«Господи! Скорее бы выбраться из этого кошмара, — думал он, обжигаясь тушенкой, — поесть бы как раньше — в приличном ресторане, чтобы и музыка, и салфетки белые крахмальные, и шампанское в серебряном ведерке со льдом… Господи!..»
Но вскоре меланхолия сменилась обычной для него жестокой, какой-то психованной решительностью.
